Алексей Беляев-Гинтовт: «Не обо всем имею право рассказывать»

197        0        FB 0      VK 0
05.04.12    ТЕКСТ: 

В отзывах, которые появились после открытия новой выставки Алексея Беляева-Гинтовта в галерее «Триумф», слышны были нотки удивления, даже разочарования. В 2008 году все с упоением следили за битвами вокруг его фигуры, примерно также как потом вокруг «Войны», а теперь — «Pussy Riot». Для художника такое разочарование является большой удачей, потому что медийные бури, так же как и совы, не то, чем кажутся. Незавидна судьба любого, кто вышел живым из словесной вакханалии вокруг собственной персоны. Публика привыкает к легенде, связанной с именем, и далее ей требуется постоянная доза скандала, когда она слышит знакомое имя, а скандал не вечен. Поэтому уход в сумрачную зону, где нет шумихи, а ожидающие ее разочарованы, для многих смертелен. Беляеву-Гинтовту он оказался полезен.

Вместо названия, у выставки есть координаты — «55° 45′ 20.83″ N, 37° 37′ 03.48″ E». Это в центре, недалеко от самой галереи, которая расположилась на полдороги от Кремля к Администрации президента, вход в галерею — рядом со входом в ОВД «Китай-город». В такой близости к центрам государственной власти и форпосту силового ведомства кроется еще одна причина для разочарования. Предполагалось, что окружение зарифмуется с новым проектом художника, но этого не случилось. Если бы представленные работы были такими же, как, например, «Братья и сестры» или «Левый марш II», то тогда, конечно, можно было бы протянуть гипотетические нити от галереи к Объединенному народному фронту, а оттуда — к соседним учреждениям. Однако ничего сверхохранительского тут не обнаруживается, как ни ищи.

На выставке можно увидеть и образы идеальной Москвы, сочетающие множество культурных парадигм, показанных через различную архитектуру, и летающие звезды (буквально понятое слово «звездолет»), и стражей ворот с орлиными головами, и крылатых существ, которые, видимо, должны продемонстрировать связь земного порядка с небесным. Но тут нет ни плакатно-агитационных призывов и жестов, ни военной атрибутики, ни людских скоплений «больше трех» — вообще, как заметил один из комментаторов, за редкими исключениями люди в идеальном городе не видны. Беляев-Гинтовт спокойно рассказывает свою история, как умеет и как любит. Почему бы и нет?

Последнее время можно было заметить, как разные общественные силы перебегали друг другу дорогу. С помощью многотысячных митингов и активного наблюдения за выборным процессом оппозиция поставила под сомнение монополию правящей группировки на власть, тогда как пропутинские силы усомнились в монополии оппозиции на кафе в центре города и на интернет. Обе стороны не заметили, как своими действиями, как живительными ударами тока, привели друг друга в сознание, а ведь еще совсем недавно казалось, что и те и другие прибывают в коматозном состоянии. Сфере искусства, с одной стороны, необходимо нечто подобное, но, с другой стороны, еще недавно дискуссии по большей части, только лишь начавшись, сразу же переходили в плоскость политики, тогда как обсуждение визуального языка оставалось за скобками. Но все изменилось.

Судя по последним высказываниям и действиям самых разных художников, пошел процесс радикальной поляризации. Одни говорят: мы больше не хотим заниматься искусством, нам важно чисто социальное действие. Другие, наоборот, заявляют: мы хотим работать с языком искусства, потому что мы художники. Первые наконец уходят от излишней для них связки с производством объектов и ситуаций, а вторые могут отказаться от обязательного сцепления искусства с политическими взглядами. Как показали примеры последних лет, такие соединения работают вкривь и вкось, поскольку нет прямой зависимости между создаваемым искусством и мировоззрением, как бы ее ни хотелось установить. Видимый без особых усилий разрыв между мировоззренческими заявлениями и художественной практикой вызывал лишь ссоры, взаимные обиды и постоянные разборы полетов, — и вся эта свистопляска функционировала на холостом ходу больше десятилетия. Но вот этому приходит конец (правда, возможно, ненадолго).

Беляев-Гинтовт, конечно, сохранил те политические взгляды, которые у него уже были до того, но, судя по нынешней выставке, его произведения перестали быть иллюстрацией к партийным установкам. И это не единичный случай. В свою очередь, те из художников, кто хочет политического действия, перестали предъявлять его в художественном контексте и занялись тем, что больше соответствует их нынешней позиции — агитацией, общественными кампаниями, политической борьбой. Процесс еще только начинается, но уже сейчас видно, что такая поляризация оживляет как активистские практики, которые раньше нацепляли на себя тяжелые вериги галерейно-музейных ограничений, так и искусство, которому постоянно приходилось извиняться за самое себя. Плоды этого временного расхождения континентов непредсказуемы, но нам вряд ли удастся их не заметить.

На следующий день после вернисажа Алексей Беляев-Гинтовт ответил на вопросы Aroundart.

Сергей Гуськов: Что для вас Москва?

Алексей Беляев-Гинтовт: На сегодняшний день Москва для меня это беда. Будучи архитектором по образованию, я стараюсь не приглядываться к окружающему — смотреть в пол или в небо. Таким образом родился проект «Сверхновая Москва», где я представляю идеальную Москву — столицу единой Евразии, великую континентальную столицу.

СГ: В данном проекте есть определенная связь с Москвой, но здесь не только реальные объекты, но и те, которые были возможны, но не были реализованы, и те, которые появились уже в ваших произведениях. Вы создаете таким образом некий воображаемый город.

АБГ: Поясню. В идеале нужно иметь перед глазами генплан. Пересказывать его — дело неблагодарное, но если вкратце. Здесь представлены условно три эпохи: Премодерн — Кремль, сакральный центр, который остается без изменений; эпоха Модерна, где воспроизведены в трехмерности постройки величайших советских архитекторов 1920–50-х годов — условно «большой стиль», или «героический стиль», стиль Сталин; и, наконец, третья по мере удаления от центра эпоха — Постмодерн, ибо независимо от того, признаем мы или нет факт его существования, мы объективно находимся в нем. Итак, три эпохи Премодерн—Модерн—Постмодерн, радиально-кольцевая система, принцип повышения этажности от центра к периферии, осмысленная система инсоляции и аэрации, — вот что я предлагаю зрителю. Но самое главное, я предлагаю утопию. Нынешнее время всеми силами противостоит любому проекту, особенно на наших территориях. Я же призываю к сотворчеству всех носителей проектного сознания.

СГ: В вашем проекте я увидел такую особенность. Вы определили три составляющие идеальной Москвы через эпохи. Вообще можно по-разному назвать разные типы архитектуры, которые связаны с совершенно разными мировоззренческими системами. Но тут важен другой момент. В Евразии, о которой вы говорите, это реализовывалось двумя путями, когда разнообразные постройки и взаимоисключающие верования сосуществовали, уживались в одном месте. Первый — имперская столица. В столице хана Хубилая были храмы всех религий, торговые и дипломатические миссии всех народов. Имперская власть поддерживала равновесие — чтобы эти силы не передрались между собой. Второй — торговые города, которые создавались вокруг большого рынка на пересечении торговых путей. Вокруг базара, без всякой императорской власти, возникало по сути то же самое, что и в императорской столице. Это два подхода, оба из Евразии: один, говоря вашими словами, аполлонический, имперский, второй — основанный на превратностях рынка.

АБГ: Я бы сказал, что в данном случае Аполлон и Дионис приведены к органическому сосуществованию. Во всяком случае, я к тому стремился. В последние годы и Ницше говорил об этом. Конечно, лично мне ближе цветущая имперская сложность и все альтернативы торговому строю, например, военно-аристократическая цивилизация.

СГ: В связи с тем, что вы сказали, и исходя из эстетики выставки, такой вопрос-замечание. Как сейчас воспринимается военно-имперская эстетика? Ведь не через книги о рыцарях, а через масскультовые образы. При слове «империя» люди представляют «Звездные войны», где собственно империя показана очень определенным образом, даже если есть что-то положительное в этом описании, все равно присутствует доля иронии. Как с этим быть? Многие люди, пришедшие на выставку, будут воспринимать ваши видео как ролики из компьютерной игры. Музыка в некотором роде соответствует.

АБГ: Буквально отвечая на ваш вопрос, скажу, что восприятие империи на уровне поп-культуры — это восприятие тех, кто на том же уровне и обитает. Я бы сказал, что империя присутствует в нас генетически в силу особенностей и места развития нашей цивилизации. Она — в образах нашего неба, наших рек и гор. Наши ангелы — имперские ангелы.

СГ: Проблема здесь вот в чем. Поп-культура работает как современный миф. Она разлита в воздухе, и я бы не сказал, что хотя бы кто-нибудь от нее свободен. Вы пытаетесь говорить об империи, об «аполлоническом». Как в существующих условиях это может работать?

АБГ: Я бы сказал, что специфика существующих условий в том, что в них не работает ничего. Повсеместный край. И тем не менее, буду настаивать на утопии!

СГ: Нет ли в этом, если и не проигрышной позиции, то, как минимум, позиции камикадзе, который готов разбиться о врага, понимая, что его удар, не обязательно несущий победу, будет стоить ему жизни?

АБГ: В свое время Юкио Мисима сказал, что культура — это взмах меча чудом уцелевшего камикадзе, выбравшегося на берег.

СГ: С другой стороны, популярные образы позволяют достигать широкого охвата. Не было ли мысли использовать их или, наоборот, строить свои произведения на борьбе с ними? Или это такая образность, которая изначально является скверной, и пользоваться ей нельзя?

АБГ: Популярный переводится с латинского как народный. В этом смысле я внимательно отслеживаю образные ряды народов большой России.

СГ: Речь идет об этнографике?

АБГ: В том числе, и о ней.

СГ: Я понимаю, что явление, называемое масскультом, это оторванная от всего, наднациональная сущность, но все же это реалия наших дней, с которой нужно как-то иметь дело, возможно, на уровне конфронтации.

АБГ: Мы все находимся на руинах отечественной культуры. Чудовищный завал, образовавшийся на месте катастрофы, пока что не осмыслен и, неизвестно, осталось ли время для его осмысления. Не исключено, что скоро произойдет следующий этап схлопывания и что процесс примет лавинообразный характер. Отдельные исследования на этот счет никак не связаны со сколько-нибудь влиятельным инструментарием воздействия на нашу здешнюю культуру. Я никогда не понимал, как ограничить нашу территорию. У нас даже в новостях граница прыгает на несколько тысяч километров туда-обратно: то Казахстан наш, то нет. Как обозначить эту территорию со столицей в Москве, чьи границы уточняются?

СГ: Вообще, мне казалось, что как раз в Евразии с древности границы между государствами были размытыми, а какое-то значение имели столицы и центры провинций. То есть, может быть, важнее не где что-то кончается, а где оно начинается?

АБГ: Сейчас иначе выглядят расстояния. Если прежде была необходимость в их преодолении, и расстояние было расстоянием, то нынешняя аэрократия, эпоха ракетных систем, а также оружие пятого и шестого поколения в корне меняют ситуацию. Это принципиально иное отсутствие границ.

СГ: Кто ваша аудитория?

АБГ: Я обращаюсь ко всем людям доброй воли и совершенно не представляю себе этих людей. Не думаю, что это какая-то одна социальная группа, представители какой-либо одной национальности или сторонники определенной политической партии.

СГ: Полагаю, что на ваши выставки приходят люди, изначально близкие вам по взглядам, многие из которых состоят в одной с вами организации — Международном евразийском движении. И они разделяют все те ценности, которые вы транслируете.

АБГ: Вовсе нет. Вчера на выставке были абсолютно полярные, взаимоисключающие люди. Если бы они знали друг друга, они бы очень удивились, повстречавшись в одном месте. Что общего у столичных коллекционеров, носителей, вероятнее всего, глобалистского сознания, и, скажем, старообрядцев, что спасаются, бегут от этого мира, ненавидят его?

СГ: Если исключить зрителей, которые пришли по профессиональным причинам — коллекционеры, арт-критики и прочие, — то остальные, кто приходят посмотреть искусство, как бы это наивно ни звучало в наших циничных условиях, это те, кто разделяет ваши взгляды. Левые художники столкнулись с тем же…

АБГ: …кстати, многие считают меня левым художником…

СГ: …на их выставки, если опять же исключить профессиональных посетителей вернисажей, приходят те, кто итак уже сочувствует их идеям. В таких случаях говорят: проповедуешь перед теми, кто уже принял веру, но не говоришь с другими. У вас есть определенные политические взгляды. Ваше мировоззрение даже выходит за пределы политики — в, скажем так, религиозную область. Предполагается, что это может как-то пропагандироваться.

АБГ: Поскольку в отличие от концептуалистов я настаиваю на пластических решениях, я как художник веду поиск в области форм. Буквально в области пластической формы. И это, если и не примиряет, то вызывает интерес — опять же, судя по социальным сетям — у абсолютно взаимоисключающих групп.

СГ: На выставке есть серия работ, которые дублируют друг друга, правда, в разных медиумах — видеопроекция и картины. Картины?..

АБГ: …архитектурная подача.

СГ: Отчего так — параллельно статичные и динамичные изображения?

АБГ: Как знать, может, и здесь единомоментно присутствуют Дионис и Аполлон.

СГ: У вас присутствует несколько усложненный Тимур Новиков.

АБГ: Это тханка, преимущественно буддийская форма подачи сакрального материала. Во-первых, это большое евразийское представление. Но, во-вторых, по факту, безусловно, Тимура помним, не забываем, Тимура чтим.

СГ: Вы — стилист Евразийского движения. Учитывая идейную линию движения, это звучит как некий оксюморон.

АБГ: Сознательный оксюморон.

СГ: В чем заключается деятельность стилиста?

АБГ: Она понята широко, а в то же время предельно конкретно. За мной по факту материализация произносимого, и так вышло, что я единственный, кто занят его пластическим воплощением и зрительными образами. Более того, последние двенадцать лет моя деятельность созвучна ежедневному обновлению такого парадоксального явления, как Международное евразийское движение. И дата исполнения определенных произведений имеет большое значение, поскольку это вехи большого евразийского делания.

СГ: А на бытовом уровне — вы оформляете сайты, печатные издания?

АБГ: Само собой, я причастен к созданию наглядной агитации, плакатов, символики, к оформлению съездов, конференций, которые проходят в самых неожиданных местах — от павильона Россия на ВВЦ до замка Бран, замка Дракулы.
Я обратил внимание на тексты Дугина в конце 1980-х, а, когда в 1994 создавалась Национал-большевистская партия, у основания которой стояли Александр Гельевич Дугин, Эдуард Лимонов, Сергей Курехин и Егор Летов, начал участвовать в их деятельности. НБП создавалась как единственная и уникальная в мировой практике партия талантливых людей. Было бы странно обойти вниманием такое явление.

СГ: У вас древний род? Когда произошло осознание важности этой родовой связи?

АБГ: Есть литовские корни. В 19 лет я внезапно получил огромный архив: фотографии, документы, и заинтересовался историей рода. Конечно, это сильно повлияло на мое мировоззрение.

СГ: А до 19 лет вы были совсем другим?

АБГ: Да, и я был залегендирован под другим именем и в совершенно другой среде.

СГ: То есть тогда произошло открытие другого себя?

АБГ: Да-да. (смеется)

СГ: Вы поддерживаете имперскую идею, которая предполагает единоначалие. В ходе последних событий вы являетесь сторонником Путина?

АБГ: Невольным сторонником.

СГ: То есть речь идет не о симпатиях к конкретному человеку, а к тому положению, которое он занимает?

АБГ: К сожалению, нет возможности выбора.

СГ: Вы сторонник военного устройства, но жизнь военного сословия или касты предполагает постоянный агон: сражения, войны, столкновение сил между собой. Воины создают неустойчивость, разрушают основания единоначалия. Нет ли здесь некого противоречия?

АБГ: В идеальной империи кшатрийская каста осуществляет давление изнутри вовне. Вот область приложения кшатрия. Империя подобна велосипеду на льду — остановки быть не может. Плохо, когда по тем или иным причинам кшатрийское сословие атакует имперский центр.

СГ: К слову, сейчас у нас в стране сделана ставка на силовиков. Понятно, что это никакие ни кшатрии, но функцианальные задачи у них схожие.

АБГ: Они занимают место кшатриев.

СГ: Такая же неустойчивая сущность, которую бросает из одной стороны в другую. Есть ли в этом какая-либо проблема, на ваш взгляд?

АБГ: При всем моем уважении к отдельным представителям славной касты, к сожалению, картина безнадежная.

СГ: У вас пессимистический взгляд?

АБГ: Все может измениться в любой момент. В момент катастрофы может заявить о себе контрэлита. Я очень надеюсь, что она существует в виде разлитой ртути. Одна из задач Евразийского движения формирование новой элиты, и оно происходит. Но специфика явления такова, что мирная жизнь действует на него разлагающе. Днями разговаривал с ответственным православным священником, который сказал: «К сожалению, нет на нас сейчас гонений».

СГ: Насколько я помню, вы ездили в зоны конфликта. Например, в Южную Осетию в 2008 году. Это делалось с этой целью — ощутить ауру активного воинского духа?

АБГ: Я не кровожаден. Я исполнял вполне конкретную задачу. Мы приехали в Цхинвали с выставкой, но к этому моменту перестало существовать помещение, в котором она должна была случиться. Дальше мы отвечали на вопросы международных телекомпаний по поводу того, что же происходит на самом деле. Александр Гельевич перенаправлял на нас всех тех, кто обращался к нему с подобными вопросами. Таким образом мы сильно повлияли на информационную картину. Недавно я видел подробное исследование на грузинском сайте, где некий сбежавший из России после тех событий так называемый правозащитник подробно разбирает, поминутно, а где-то и посекундно наши заявления, признавая, что они сыграли решающую роль в информационной войне России и Запада. Мне, конечно, лестно такое мнение врага, но я все же подозреваю, что оно несколько преувеличенное.

СГ: Вы участвуете в том, что называете информационной войной. Высказываетесь, даете комментарии и интервью…

АБГ: …обращаются. (смеется)

СГ: Насколько важны для вас публичные высказывания?

АБГ: Я ни в коем случае не политический художник, а хотел бы быть метафизическим художником, что, как ни парадоксально, предполагает прямое и активное участие в происходящем. Но с понятием «политика» связаны столь гнусные ассоциативные ряды, что я по возможности обхожу это явление стороной.

СГ: Что значит метафизический художник?

АБГ: Степень моего дистанцирования от политики называется метафизикой — сверхчувственным постижением видимого мира.

СГ: А как это сочетается с воинским духом, требующим действия?

АБГ: Не вижу ничего невозможного в этом парадоксе.

СГ: И что вы делаете помимо того, что создаете работы?

АБГ: Не обо всем имею право рассказывать.

Фотографии предоставлены галереей «Триумф»
Материал подготовил Сергей Гуськов

Добавить комментарий

Новости

+
+
17.06.19
02.04.19
27.03.19
20.03.19
12.03.19

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.