Александр Веревкин: потерянный разговор

78        0        FB 0      VK 0
06.04.12    ТЕКСТ: 

По просьбе Aroundart Оксана Саркисян побеседовала с Александром Веревкиным. Беседа растянулась во времени, отчасти перешла в область воспоминаний и воображения, обросла детективными подробностями.

Интервью, которое я взяла у самарского художника Александра Веревкина, исчезло, но не бесследно. Наш разговор в Музее предпринимательства я записала по памяти и отправила Веревкину. Завязалась переписка, и, я бы даже сказала, начал формироваться новый жанр интервью. Думаю, в свете развития сетевых коммуникаций за ним большее будущее. Еще одно интересное наблюдение: короткий разговор во время нашего знакомства сильно отличался по стилю от дальнейшей переписки (к сожалению, запись, которая могла бы подтвердить, например, что Веревкин все же называл себя абстракционистом и кокентничал относительно своей провинциальности, утеряна). Я разговаривала с таким бесшабашным весельчаком – тусовщиком, у которого всё легко откуда-то само собой берется, а переписывалась с вдумчивым и серьезным человеком. Веревкин, в сущности, сам отрефлексировал тот образ, который сложился у меня при встрече, откорректировал его, так что мне осталось только скомпилировать образ героя из двух источников: моих воспоминаний и комментариев Александра Веревкина.

Оксана Саркисян: Здравствуйте, Александр, мы с вами встречались и беседовали на диктофон на выставке с поэтическим названием «Президиум ложных калькуляций». Беседа была несколько убыстренная, но очень содержательная, и вы рассказали столько всего интересного, что теперь я в отчаянии. Мне ужасно неудобно перед вами, с моим диктофончиком такого срама раньше никогда не случалось. Я и предположить не могла, что вместо интервью будет ровный шум. В общем, извиняюсь и предлагаю такой неформатный формат переписки о пропавшем интервью. Я вам шлю письмо, где пересказываю свои впечатления о вашем интервью, а вы мне тоже что-нибудь шлете, например уточнения. Начинаю.

Как мне показалось при встрече, у вас есть такое провинциальное веселье и жизненная энергия, которые оказываются убедительнее всяких дискурсивных позиций и глубокомысленных концептов, радикальных манифестов и скандальных жестов. Мне очень понравился рассказ о вашем родном городе Нижнем Тагиле, где не было современного искусства, а журнал «ХЖ» был только в читальном зале местной библиотеки. Зато имелся брутальный андеграунд, в котором экстремальные эксперименты с сильными, изменяющими сознание препаратами как условием художественного творчества. Вы также говорили о местных художниках, которые все учились живописи и, как мне представилось по вашему рассказу, глубоко были погружены в свой внутренний мир, который выплескивался на холсты в виде экспрессионистического и сюрреалистического. Вам, насколько я поняла, эта стилистика не очень была близка, и вы с самого первого произведения поняли, что единственный ваш путь – абстрактное искусство. И с тех пор вы сохраняете верность своим юношеским идеалам, продолжая оставаться в меняющемся мире неизменно художником-абстракционистом. Мне очень импонирует эта ваша позиция (в прежние времена нужно было бы здесь что-то про цельную натуру). Несмотря на противоречия с сообществом нижнетагильских художников на эстетическом уровне, вы оставались активным участником художественной жизни и даже открыли единственную в городе независимую галерею.

Александр Веревкин: Для начала – мой родной город Тольятти, я в нем родился в 1977 году и жил до 2008 года. С 2008 года живу в Самаре.

Несколько слов скажу про Тольятти – город, по сути, большой спальный район автомобильного и химических заводов словно создан по проекту Ле Корбюзье – он разделен на кварталы размером 1 км на 1 км. В каждом квартале есть дома, детсады, прачечные и т.д., архитектура – серые прямоугольные дома, словно размноженные фотокопированием. Есть такое мнение, что многие люди в течение своей жизни редко покидают этот квадратный километр. Утром их вывозят на работу на автозавод, а вечером на транспорте возвращают обратно. Известный самарский архитектор В.Стадников в свое время хотел, чтобы Тольятти признали городом-памятником архитектуры модернизма (таким статусом сегодня обладают только два города Чандигарх и Бразилиа).

В продолжение нашей беседы: я не считаю себя провинциальным, энергичным, веселым человеком. Мне кажется, что для художника очень немногие обстоятельства имеют значение: место проживания, наличие галерей и художников, образование, деньги и все прочее – незначительные вещи, если мы говорим об искусстве. У меня есть своя линия жизни и творчества и я ее придерживаюсь.

В начале 90-х я начал рисовать дома. Это были абстрактные, иногда с какими-то примитивными фигурами работы. Через пару лет я познакомился с несколькими музыкантами и художниками, среди которых были и абстракционисты. Это если делать упор на абстрактное искусство. Мы стали общаться, я вошел в творческую среду, состоящую из музыкантов, литераторов, художников – такой андеграунд восьмидесятников и поколения начала девяностых. Я участвовал в музыкальных и литературных проектах. Абстрактная живопись, помимо того что она мне нравилась как предмет «незаинтересованного наслаждения», позволила мне легко войти в мир творчества, чувствовать себя художником.


фото: Катерина Белоглазова

Современного искусства для меня не существовало, во многом из-за того, что мой родной город – с очень малочисленной художественной средой, некоторые художники, в которой придавлены различными комплексами «гениальности» и не каждого допускали в свои круги и т.д. Русский авангард – единственное течение, о котором в то время можно было получить какую-то информацию – казался мне самым радикальным из течений. Я совершенно случайно узнал о журналах вроде «ХЖ», позже о «НОМИ» и брал их в библиотеке, был подписчиком этих и других журналов. В то же время я немного общался с некоторыми художниками старшего поколения – первое поколение свободы конца 80-х. Мне кажется, что тогда их творчество, их сплоченность в единую среду были инспирированы вошедшими в моду в конце 80-х синтетическими наркотиками. Но я этого момента не застал. Я не был активным участником местных творческих тусовок. Мне казалось, что мои работы никого не интересуют, едва ли я сейчас вспомню, что кто-то пытался разговаривать о них со мной. До меня доходили единичные отзывы о моих картинах после местных выставок, и возможно пара людей, которых я знал лично, иногда мне что-то говорили.

Так я и жил в Тольятти, иногда получалось там выставляться, иногда благодаря информации в интернете удавалось участвовать в крупных международных проектах.

ОС: Я хотела бы уточнить про «незаинтересованное наслаждение», которым для вас является абстрактная живопись. Не могли бы поделиться тем что вы при этом чувствуете. А фигуративное искусство вы считаете заинтересованным наслаждением?

АВ: Я сам ни разу не называл себя художником-абстракционистом. Я делал и делаю много работ в таких техниках, как коллаж, книга художника, фотография. Во многих случаях я использую реалистические изображения, и у меня не существует внутреннего конфликта – абстрактный/реальный. Искусство для меня источник наслаждения – это и книга, и музыка, и кино, и изобразительное искусство. Многие абстрактные и фигуративные работы доставляют мне удовольствие, очень сильно действуют на меня. В то же время я постоянно что-то для себя открываю. Абстрактная живопись значительная, но все же это часть моих интересов.

ОС: Ваших друзей в Тольятти вы не причисляете к числу современных художников. Не могли бы вы дать характеристику, с вашей точке зрения, современному художнику. Какими качествами он обладает? Это особый взгляд на вещи? Или стиль жизни?

АВ: В периферийных городах есть художники, которые не включены в процесс никаким образом, они не «постят» своих работ в фэйсбуке, не участвуют в столичных выставках, их имен не знают кураторы и публика – но их картины (объекты, инсталляции, все что угодно) я причисляю к современному искусству. В Тольятти, насколько я могу судить, есть хорошие художники. Но я так давно не был на выставках в Тольятти, что вообще ничего не знаю ни про новую генерацию, ни про старую.

ОС: В каких международных проектах вы участвовали через интернет?

АВ: Все приглашения к участию в выставках вне Тольятти, которые я получал, были связаны с моим присутствием в интернете. Иногда я посылал заявки в разные проекты с «open call», иногда получал приглашения. Один раз я поучаствовал в выставке книг художника в Великобритании, потом мне стали регулярно приходить приглашения для участия в похожих проектах. В частности, одними из самых первых крупных международных проектов для меня были выставки в Кыргызстане и Германии. Благодаря интернету я также публиковался в журналах «Магазинник», «Черновик», «Пролог» и других.

Я иногда обмениваюсь письмами с художниками из Великобритании, Америки, Германии, Нидераландов. Многие из них, несмотря на то, что довольно успешно сотрудничают с галереями, организовывают собственные проекты, фестивали, галереи. Мне очень близки такие инициативы и, когда есть возможность в них участвовать, то я стараюсь это сделать.

Про галерею, которую я открывал. Однажды мне подумалось, что я бы мог организовать в Тольятти центр современного искусства. Это было просто желание, потому что ни возможностями, ни связями, ни знаниями, ни энергией для этого я не обладал. Несколько лет спустя мне с помощью одного небольшого тольяттинского бизнесмена, который интересуется искусством, удалось провести в Тольятти несколько выставок на разных территориях с участием моих знакомых художников из разных городов России, Англии, Германии, США, затем – открыть независимую галерею. Это было в 2008–2009 году. Мы назвали ее «Две точки». Вроде из-за постоянных споров, как и что делать, «две точки зрения» и всякое такое…

Галерея существовала 9 месяцев. Мы провели 6 выставок. Среди них персональная выставка художницы Светы Шуваевой, к творчеству которой я отношусь очень хорошо. Сейчас она живет в Москве, и я рад ее успехам. Вокруг галереи сложилась какая-то тусовка из 50–70 человек. Они приходили на выставки, с некоторыми из них мы общались. Затем из-за проблем с помещением мы закрыли галерею. Я не знаю, буду ли я когда-нибудь еще заниматься организацией выставок (скорее всего, буду), но эта работа была очень важным опытом для меня и принесла много открытий и мне и еще нескольким людям.

Что сейчас происходит в художественной жизни Тольятти, я абсолютно не знаю – у меня там не осталось никаких связей. Художники, с которыми я был знаком, не хотят со мной общаться из-за одного случая, который я больше склонен считать недоразумением, чем сознательным действием. Но это отдельная тема.


фото: Катерина Белоглазова

ОС: И вскоре, познакомившись в ЖЖ с известным самарским художником Владимиром Логутовым, найдя в нем единомышленника, отправились искать счастья в не очень далеком, но чужом городе Самаре. То есть, проще говоря, вы переехали. С тех пор там прекрасненько живете, зарабатывая на жизнь честным трудом веб-дизайнера и являясь независимым от рынка и институционального давления свободным художником. В Москве у нас это как-то не принято. Все молодые художники в силу какого-то колдовства стремятся закабалиться по полной связями с институциями, а потом борются с ними за свои права, поскольку выживать художнику в капиталистическом мире очень сложно. Почему-то считается, что если ты типа творческая личность, то ты и бесплатно все делаешь. Признаюсь, что так оно обычно и бывает – слаб художник и не может не делать искусства. Так вот вы, как мне показалось, человек счастливый, и по каким-то загадочным причинам вам не нужно карабкаться по всякого рода лестницам, а можно в свое удовольствие заниматься искусством, обсуждать его с добрыми знакомыми и друзьями и посещать разнообразные вернисажи. Вы, правда, как положено провинциальному художнику, не упустили случая пожаловаться на провинциальность вашей самарской художественной жизни. И галерей не много (одна, кажется?) и художников нет почти. Хотя как мне известно, в Самаре есть сильное интеллектуальное сообщество и художников порядка 30–40 человек. Тут и галереи, и книжные магазины, и биеннале есть Ширяевское, и филиал ГЦСИ. В общем маленькое комьюнити, но все имеется. Вот недавно и фонд «Виктория» стал оживлять местную художественную жизнь проектами молодых московских художников и пафосными музейными выставками. Вы рассказали мне о некоторых интересных самарских выставках. В частности, мне очень понравилась выставка – ребус, где нужно было зрителям (в сущности, тем же художникам и их друзьям) определить, какое произведение принадлежит какому художнику. Вы тогда еще сделали работу, которую, я прямо так вам и сказала, я лично вашей не считаю. Вы выставили лопату, которая была посажена на настоящую кривую палку и еще какой-то удивительный предмет… Эти изделия вы подсмотрели в жизни, бродя в раздумьях по тихим улочкам Самары… Вас конечно чуть ли не единственного никто не смог определить. Еще мы поговорили о ваших друзьях. Кажется особенно об одном, искусствоведе, не помню, к сожалению его имени.

АВ: Мне кажется, что году в 2005 я познакомился с самарским художником Владимиром Логутовым. Позже он устраивал выставки в Москве, Самаре и приглашал меня к участию в них. С 2008 года я живу в Самаре, но мой переезд в этот город никак не связан с моим желанием строить художественную карьеру. Единственная причина, по которой я стал жить в Самаре: моя супруга, являющаяся очень узким специалистом в области программирования, не смогла найти работу в Тольятти. Серьезно, емкость рынка таких специалистов, как она, в Тольятти от силы 3–5 человек, в Самаре их, возможно, 20. Поэтому мы посовещались и решили, что лучше мне переехать в Самару.

Первое время я работал в Самаре как фрилансер, делал коллажи для нескольких московских журналов. Такая работа довольно неплохо оплачивалась, и я мог очень много времени заниматься своим рисованием. Иногда у меня что-то покупали коллекционеры и люди, которые находили меня через интернет, через мой блог.

Уже пару лет я работаю в маленькой веб-студии в Самаре. Я занимаюсь и созданием сайтов, и являюсь арт-директором и бильд-редактором проектов, и общаюсь с заказчиками в каких-то очень сложных случаях, и являюсь специалистом по поисковому продвижению. Если заниматься такой работой усердно, то можно иметь стабильный доход. Да, я сейчас абсолютно не завишу от продаж своих работ, более того в ответ на обращение о покупке моих работ я чаще их дарю, нежели беру за них деньги. Я не чувствую себя профессиональным художником, строящим карьеру, поэтому я редко претендую на участие в разных кураторских проектах, крупных биеннале. В тоже время я не чувствую, что занимаю в искусстве чье-то чужое место. Я просто ежедневно творю в свое удовольствие.

ОС: Извините за придирчивость, но я опять хочу уточнить о художнике. Что в вашем понимании профессиональный художник? В чем он замечен, кроме того, что участвует в кураторских проектах? А в каких проектах участвуете вы? Как вы попадаете в эти проекты, если пренебрегаете написанием заявок и проектами? Отличается ли принципиально то искусство, которым занимаетесь вы, от «профессионального» и чем? Они оба является тем, что можно определить как «современное искусство»?

АВ: Профессиональный художник – человек, который профессионально занимается искусством. Профессиональный художник должен обладать определенными навыками, знаниями, чтобы профессия послужила для него источником благополучия. Я обладаю навыками и знаниями, так что вполне могу назвать себя профессиональным художником, но всегда делаю это очень осторожно.

Я не пренебрегаю проектами. Если нахожу интересную для себя информацию, то реагирую на нее. Отличаются ли мои работы от работ профессионально художника? Конечно, мои работы не рассчитаны на строительство и прирост моего материального благополучия. Они не могут служить инструментом инвестиций. Являются ли мои работы работами профессионального художника? Конечно, потому что они созданы с применением узких знаний и навыков, доступных только внутри профессии. Мои работы, по мнению многих ужасны, но они же не Единая Россия чтобы набирать на выборах 90% голосов. Давать определение современному искусству – этим пусть занимаются критики и историки искусства.


фото: Катерина Белоглазова

ОС: Какое пространство вам кажется наиболее адекватным для вашего искусства: интернет, журналы, для которых вы делаете коллажи, выставки, на которых вы показываете свои картины и объекты? Я не очень понимаю, почему вы, человек виртуальных пространств, пишите картины. Что для вас эта практика? Медитация? Возвращение в реальность? Или что-то еще?

АВ: Любое пространство, но интернет – пространство которое требует малых усилий, а значит экономит время и позволяет мне уделять его больше собственно творениям. Писать картины моя судьба. Эта практика для меня все: и свобода, и реальность, и возможность становиться лучше и делать лучше других людей.

Про Самару художническую. Вообще когда говорится о художественной жизни в городах и местечках вроде Самары и Тольятти, принято считать, что здесь ничего не происходит. Я очень поверхностно погружен в самарскую художественную среду. Мне кажется, что мои работы вызывают интерес у двух-трех человек. Так было и в Тольятти, наверное, так было бы и в Москве, живи я здесь. Конечно, мне очень хочется, чтобы их было больше и более того, я хочу, чтобы это были определенные люди – не только художники.

Провинциальна ли художественная среда в Самаре? Нет. Здесь есть очень сильные авторы. В Самаре мало галерей, но кому они сейчас нужны – студентам, чтобы тусоваться на фоне искусства, элитам, чтобы демонстрировать свои вечерние наряды… Нет галерей и не надо. Есть независимые образования, которые проводят выставки, семинары, организуют вечера перформансов.

Мне кажется, что много творческой энергии уходит в интернет. В интернете образуются художественные группы, осуществляются различные проекты.

А вообще мне очень нравится жить в Самаре, скорее всего, еще и потому что здесь никому нет до меня никакого дела, и я имею возможность абсолютно не напрягаться, скрипеть своим пером номер восемьдесят шесть и складывать свои архивы в наволочку. Но, вместе с тем, меня приглашают к участию в разных инициативах, и получается, что в среднем в год мои работы показываются на десятке выставок не только в Самаре, но и далее, у меня иногда покупают работы, то, что я пишу, публикуют в журналах и т.д. То есть мой мир не ограничивается кухней-мастерской.

ОС: Еще вы рассказывали, как познакомились с Настей Рябовой и другими московскими художниками, с которыми тоже подружились. И вот они вас пригласили участвовать в выставке «Президиум ложных калькуляций», где мы с вами и разговаривали накануне открытия. Выставка была посвящена, если так можно выразиться, критике капитализма, конкретнее рынка и рыночных отношений, хотя ни в чем нельзя быть уверенным после того, как такие разночтения возникли на основе утерянной документации нашего разговора. Все же, мы с вами не могли не поговорить о выставке и не обсудить вашу работу. Вы меня, правда, обманули (художники так часто делают) и рассказали о другой работе. Потом на открытие я ее долго искала, но нашла вашу инсталляцию, которую мы тоже обсуждали, вернее не саму работу, а вашу мысль о том, что антирыночное искусство должно быть привязано к месту (мне, кстати, эта стратегия кажется очень правильной). На выставке в музее вы нашли самый дальний угол и раскрасили его стены, пол, потолок абстрактными композициями, такая черно-белая инсталляция была, которую, конечно же, сразу после выставки просто закрасят. Но искала-то я другую работу, про деньги. Вы рассказали, что в каком-то в заброшенном самарском офисе в углу нашли мешок к половинками денежных купюр достоинством 100 рублей и потом долго и упорно проводили следствия, выясняя, что все это может значить. Вскрылась история про автоматы по оплате услуг, куда оказывается при определенной ловкости можно всунуть пол купюры в оплату за телефон, а вторую отнести в банк и обменять. Вы даже какое-то специальное название придумали для такого рода бизнеса.

АВ: Вначале про знакомство с Настей Рябовой и участие в проекте. Летом 2011 года в Самару приезжали художники Алекс Булдаков и Анастасия Рябова. Для меня это было важное событие, потому что это художники, за творчеством которых я слежу. Булдаков мне очень интересен как участник первой школы Авдея Тер-Оганьяна и группы «Радек». Позже, когда Авдей Степанович создал онлайн-школу авангарда я начал в ней заниматься, помню, что мы обменивались с А.С. какими-то репликами, помню его критику и отзывы о моих работах. Примечательно, что во многом благодаря ему, я попал в 2008 году в резиденцию в Шаргород. Как мне рассказывала ее куратор Евгения Кикодзе, которой, в свою очередь, про меня рассказал Володя Логутов, если бы не отзыв А.С.Тер-Оганьяна, то она не стала бы приглашать меня. Булдаков и Рябова привезли в Самару свою выставку «Биллионы» и проект-исследование «Производство зрителя». На выставке я с ними познакомился, мы хорошо пообщались с Настей, обменялись работами. Позже у нас завязалась переписка, я был участником нескольких ее проектов. Я очень рад, что мое творчество, мои идеи показались ей интересными. Если говорить о последнем проекте «Президиум ложных калькуляций», то здесь я показывал работу, которую невозможно продать в прямом смысле слова.

То, о чем я вам рассказывал, – это был эскиз, идея. Называл я эту работу «Сопротивление», сотни тысяч человек «сопротивляются» системе таким образом, а, по сути, это обман, преступление.

ОС: А как вы считаете Настя Рябова она больше художник или куратор? Что вы думаете о ее проектах?

АВ: Настя Рябова, конечно, замечательный художник. Я хорошо знаком со всеми ее проектами и думаю, что все они интересны и важны для истории искусства 2010-х. Многие из них мне нравятся и с точки зрения базы и с точки зрения пластических решений. Если бы я был коллекционером, то я, конечно, собирал бы работы молодых художников, и Рябова была бы среди них.

Материал подготовила Оксана Саркисян

Добавить комментарий

Новости

+
+
02.04.19
27.03.19
20.03.19
12.03.19
22.01.19

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.