Вчера и там: вольная борьба и собачьи бои на «Винзаводе»

33        0        FB 0      VK 0
03.05.12    ТЕКСТ: 

В бумажной галерее «Paperworks» показывают два видео – это проект Таус Махачевой «Позволь мне быть частью нарратива» (куратор Алексей Масляев). Два видео смотрят друг на друга из двух противоположных углов: одно двухканальное цветное этнографическое, снятое на собачьих боях в Дагестане, другое – одноканальное черно-белое историческое, это полудокументальный фильм советского времени о пятикратном чемпионе мира по вольной борьбе, дагестанце Али Алиеве. Призыв к нарративу и соучастию на открытии-аншлаге звучал издевательски: звуки видео заглушали друг друга – зрители спасались английскими субтитрами. Кажется, сегодня и фотография и видеоарт наконец переросли комплекс «повествовательности»: теперь редкий проект обходится без пространных авторских комментариев, дневниковых записей или интервью. Такое превращение зрителя в собеседника выглядело здесь неоправданно навязчивым: визуальных рифм, параллелей и противопоставлений в двух видеорядах было более чем достаточно. Текст исторический и локальный, официальный и личный, позавчерашний и нездешний дополняли один другой, атакуя взгляд, слух и память зрителя, возбуждая на продолжение разговора.

Анна Быкова: Таус, я начну с простых вопросов: сколько времени ты снимала, почему два канала?

Таус Махачева: Я снимала в течение 3–4 дней, сам турнир – 1 день. Объединила съемки боев и записи интервью, которые брала до этого. Я использовала двухканальное видео, потому что, когда видеоарт становится историей на 40 минут, его тяжело воспринимать. Зритель может быстро уйти, не досмотрев работу до конца. Я же хотела, чтобы зритель сам сделал монтаж из этих двух сюжетов… Мне хотелось представить объемную картинку. У меня было два оператора, и, кроме того, я периодически снимала на третью камеру. Отснятого материала было часов на 8. После монтажа осталось 13 и 20 минут соответственно. Я снимала в 2011-м, завершила работу в начале 2012-го. Мой приятель Марат Халилов рассказал мне, что в Дагестане существуют собачьи бои, и их организаторы выпускают диски: финальные, полуфинальные схватки. Он прислал этот диск посмотреть, мне показалось это любопытным.

АБ: А не было мысли соединить свое видео – с их съемками, с натурными?

ТМ: Я думала про три экрана, думала о том, чтобы добавить перспективу, взгляд людей, вовлеченных в соревнования. Но потом поняла, что на этих дисках есть все то, что есть и в моих видео. Дополнительный смысл отсутствует, но возникает еще одна история, еще одна проблема со звуком, которую было бы очень тяжело разрешить. Кроме того, на этих дисках собаки были крупно сняты, и вообще не было фокуса на владельцах, которые бегают вокруг. А мне было важно «захватить» в кадре и владельцев, чтобы не было погружения в сам бой. Сергей Гуськов написал о возникающей таким образом дистанции как о негативном аспекте, но это как раз то, чего я добивалась.

АБ: Второе кино, про Али Алиева, ты сама выбирала?

ТМ: Мне помогла Алина Акоева. Я была в резиденции во Владикавказе (она называется «Аланика»), где познакомилась с режиссером-документалистом Алиной Акоевой. Она показала мне свой архив. В 1980-е ее муж занимался выпуском киножурнала «Северный Кавказ». Это компиляция из разных фильмов под названием «Нард» Осетинской студии телевидения. Я выбрала фильм об Али Алиеве. Потому что мне была интересна мужская культура и репрезентация «лица кавказской национальности» в советское время, хотя тогда такого выражения и не существовало. Леша (Алексей Масляев – куратор выставки) придумал название и очертил всю концепцию выставки…

Алексей Масляев: Таус проговаривает определенные вещи, которые мне кажутся важными, а с ее точки зрения могут быть не артикулированными. Я полагаю, что фильм про Али Алиева задает границы наших представлений о некоем историческом деятеле, в данном случае – спортсмене. Формат сообщения подразумевает тип повествования и структуру, характерные для некоторого момента в советском прошлом. И я хочу обратить внимание, что Али Алиев является родственником Таус, поэтому это часть ее личной истории, истории ее семьи.

АБ: Типа семейной хроники?

АМ: Для меня это разговор о нашем отношении к истории, о том, может ли официальное документальное кино быть семейной хроникой. Меня интересует зазор между историей, в смысле сведений в учебниках и документов в государственных библиотеках, и памятью как непосредственным переживанием прошлого. Это идея французского историка Пьера Нора, и она заключается в том, что различие истории и памяти возможно в тот момент, когда мы задаемся вопросом, можем ли мы переживать прошлое как наше настоящее, или же оно отделено от нас, и мы больше не являемся его частью. Мне кажется, что история, которая передается, в том числе, в рассказе, нарративе, то есть субъективная история как определенная интерпретация, описание мира чрезвычайно любопытна. Именно поэтому то, что мне хотелось представить, – это разные типы повествования, позволяющие обнаружить конфликт между образами официальной истории, принимаемыми обществом в качестве «истинных», и индивидуальной историей. И я хотел осуществить это с помощью контраста между документальной хроникой 1970-х и «рассказом» Таус о том, что сегодня происходит в республике Дагестан.

АБ: Сейчас на фестивалях антропологического кино как раз показывают такие советские документальные фильмы, даже 30-х годов, журнальные зарисовки, которые с одной стороны очень информативны и хорошо сняты, с другой – их пропагандистский посыл «помирить народы» там тоже считывается, потому что все очень позитивно по большей части.

АМ: Когда мы сегодня смотрим этот журнал, эту хронику, у нас есть определенная дистанция по отношению к идеологической составляющей сообщения…

АБ: …еще ностальгия.

АМ: Да, еще ностальгия, в том числе, по определенному способу представления информации. Кроме того, история переписывалась неоднократно, происходили смены научных парадигм… Настороженное отношение к историческому документу, с моей точки зрения, предполагает это дистанцирование. Однако в недоверии к этому материалу я вижу позитивный и продуктивный элемент – в смысле возможного диалога и обсуждения. Как раз на этом мы хотели акцентировать внимание на выставке «Позволь мне быть частью нарратива». Ее название – это обращение к зрителю. В видео Таус есть определенные символы, образы, знаки, которые европейскому человеку или человеку, который имеет другую культурной идентичность, подчас совершенно непонятны. Те вещи, например, которые связаны с организацией этих боев: определенные правила, условия, требования. Перед нами не просто развлечение и шоу, а мероприятие, имеющее вполне бытовые задачи, связанные с разведением породы собак, защищающих скот от волков.

ТМ: Что касается дистанции по отношению к советскому прошлому – если мы говорим об этом пропагандистском кинофильме, то и в моем видео работает тот же механизм. Это же не документальное кино, это монтаж, выборка. Это я представляю материал таким образом, каким могу и хочу. Это та же самая пропаганда. Я шла на съемку со своим набором стереотипов о собачьих боях и только потом узнала про селекцию, узнала о том, что разводчики стараются выбирать лучших представителей породы и от них производить потомство, о том, что эти собаки выполняют свою защитную функцию постоянно. В одном интервью мужчина говорит: «Я брал этого пса как сторожевого, но потом он показал инстинкт драки, и мы его привезли на чемпионат, чемпионат Дагестана». У другой собаки за три дня до чемпионата был бой с волком, и у нее ухо было больное. Бои – это не просто зрелищный спорт, это часть селекции, отбора, часть необходимости.

АБ: А была ли попытка такого бинарного противопоставления в проекте? Знаете, есть проект Валерия Кацубы «Физкультура» – где он сопоставляет собственные цветные снимки спортсменов с черно-белыми фотографиями физкультурников Виктора Буллы начала ХХ века. Или у Аркадия Ипполитова и Джермано Челанта был проект – стык маньеристских гравюр и фотографий Роберта Мэпплторпа. Оба проекта – о телесности, мужественности, спорте. У Мэпплторпа был снят Шварценеггер, ну почти Али Алиев…

АМ: Эти сопоставления, мне кажется, лежат в поле эстетического. На выставке «Позволь мне быть частью нарратива» мы объединяем не просто два документальных фильма. Для меня работы Таус – больше, чем документалистика в том смысле, что это авторское повествование, которое задано определенными социокультурными установками и направлено на решение художественных и социокультурных задач. Я считаю, сравнение этих текстов направлено на то, чтобы показать, как мы воспринимаем историю, без разницы – недавние это события, или они имели место 20, 30 или 50 лет назад.

АБ: Еще меня очень интересует вопрос о национальном тексте. Вот если Аладдин Гарунов, например, берет национальное и переплавляет его в абстракцию, адаптируя региональное и экзотическое для современного зрителя, то у тебя получается, наоборот, типа экспедиции: человек из Лондона приезжает и снимает видео. Немного другая стратегия.

ТМ: С другой стороны, свое западное образование я переплавляю своим собственным взглядом, и получится такая же стратегия, как у Аладдина. В чем твой вопрос?

АБ: Просто у меня создается впечатление, что такой фильм мог снять человек, который не имеет отношения к Дагестану. То есть лондонский антрополог, в принципе, можетснять такое видео.

ТМ: Я не уверена, это все-таки авторское высказывание. Иначе оно бы стремилось к нулевой степени вовлеченности. Когда я только приехала с камерой, мне стали кричать, что вы тут снимаете, один раз уже приезжали с НТВ, мы видели их сюжет… Они с опаской отнеслись.

АМ: Если мы представим эту систему в целом, что мы имеем, если мы находимся в позиции стороннего наблюдателя? Это западноевропейская «зеленая» позиция, связанная с недопустимостью издевательств над животными. Добавьте к этому диски, которые представляют собачьи бои как развлечение и шоу.

АБ: А ты уверен, что они только как развлечение это смотрят? Может, они на это смотрят как профессионалы?

ТМ: Там есть элемент развлечения, спортивного удовольствия. Но многие покупают и болеют, переживают за свою собаку, смотрят, как она выступила: выиграла или проиграла.

АМ: Я уверен, что собака воспринимается как член семьи.

АБ: То есть, это «хоум видео», как диски со свадьбы… их наверняка много в Дагестане?

ТМ: Да, диски со свадьбами – это еще и способ нахождения потенциальных невест. А вот эта тебе как? А вот та?

АМ: Важно, что собаки наделяются человеческими качествами. С другой стороны, образ спортивного состязания и, шире, способа проживания жизни, связанного с профессиональной спортивной карьерой. Мальчики с самого раннего возраста занимаются вольной борьбой, тренируют физическое и душевное здоровье и становятся настоящими мужчинами. Об этом рассказывается в хронике об Али Алиеве. Вот этот идеологически заданный образ спортсмена-победителя, борца, мужчины и гражданина великой страны, сегодня претерпел кардинальные изменения и обрел совершенно другие смыслы, в первую очередь, связанные с агрессией и насилием.

ТМ: Были бои, где мужчины бегали вокруг собак и кричали: «Ты – мужчина! Давай! Ты можешь!». Леша точно подметил наделение собаки человеческими качествами. Например, один из организаторов очень внимательно следит за боями, видео пересматривает. И он рассказал, что вот этот пес – внук Каплана, и он делает такой же характерный прием, как и его дед: когда его хватают за холку, он тянется к задней ноге. Этот прием передался генетически – понятно, что он своего деда никогда не видел. Потрясающе, что такие вещи могут перейти следующим поколениям, и что их можно заметить.

АБ: Интересно, что ты снимаешь мужские субкультуры. Вот, например, Рена Эффенди, Лорен Гринфильд снимают про женщин, девочек, как они хлеб пекут, как наряжаются… А вот твой женский взгляд на мужскую культуру – он добавляет дистанции? Дистанции между мужским и женским, или тебе ее хочется сломать?

ТМ: Наверно, мне хочется ее сломать.

АБ: Женщины редко идут изучать мужские общества. Разве что, может, Алина Гуткина. Тут же нужно преодолеть дополнительный барьер. С другой стороны, Северный Кавказ – это действительно мужское лицо, может быть, поэтому тебе интересно?

ТМ: Мне было интересно другое мужское лицо Дагестана, не-«лицо кавказской национальности». Я хотела исследовать его, понять. Конечно, мужское и женское сообщества очень разделены в Дагестане. Так мой приятель Гулливер Тайс снимал горный аул Анди и рассказал, что они все время проводили с мужчинами, и у него не было доступа в женский мир, он не смог его снять. А я там же снимала женщин совершенно свободно…

АБ: Почему в этом твоем проекте нет фотографий? Ведь в прошлых проектах они были.

ТМ: Потому что фотографии несут в себе привкус рынка. В машинах (проект «Быстрые и неистовые») это работало как сатира на рекламную эстетику. В работе с собачьими боями они были бы плоским коммерческим довеском к видео.

Мне кажется, при ответе на этот вопрос, мы должны говорить о публике. Я думаю, это просто грех – вешать фотографии и облегчать восприятие зрителю. Если он не готов досмотреть до конца – значит это не мой зритель. Причем в России смотрят работы не так, как на Западе. Это грустно, это ужасно, что я об этом говорю. На Западе смотрят намного более внимательно. Это невероятно: все читают, все смотрят видео целиком, пытаются обсуждать. Зрители с большим уважением относятся к художественной работе и ко всем решениям, которые принимает художник: выставлять текст, не выставлять текст, делать субтитры или нет. Твой вопрос про фотографию как раз упирается в подготовленность зрителя.

АМ: В этом диалоге двух текстов: кинохроники и авторского художественного фильма был важен медуим сообщения, связанный с советским прошлым нашей страны.

ТМ: Если бы мы сопоставили фотографии собачьих боев с фотографиями Али Алиева, то получили бы тупое сравнение. Мы от этого отказались. Например, в хронике есть сцена, где Али Алиева спрашивают греческие статуи: «Где тебе было обиднее проиграть? В Токио или в Риме?» Он говорит: «В Риме». Обнаруживается какая-то новая маскулинность Советского Союза, которая начинает проявляться на другом эмоциональном уровне.

АБ: В СССР была как раз мощная культура спорта, физкультурные парады на Красной площади – сейчас такое невозможно себе представить.

АМ: Таус имеет в виду, что перед нами повествование, в котором мужчина – не только победитель, но и человек, который переживает проигрыш, травму. Он преодолевает, ломает идеологию: он рассказывает свою историю, историю побед и поражений, повседневной жизни, памятных событий. Он рассказывает свою личную историю, которая конфликтует с идеологически выверенной героикой. Поэтому нарратив используется в названии выставки для обозначения субъективного характера рассказа, истории. Другими словами: «Позволь мне стать частью твоей истории, твоего личного повествования». Каждый из нас рассказывает свою историю. В этом зазоре между официальной историей и индивидуальной памятью нам хотелось найти способ говорить о Другом. Таус как раз работает с таким типом высказывания, которое не является дидактическим по своей сути и не навязывает некоторой мировоззренческой модели.

АБ: Тут же есть опасность впасть в экзотику. У тебя есть художники, на которых ты ориентируешься, которые тебя впечатлили?

ТМ: Например, работы Сигалит Ландау. Они географически привязаны, и в них есть очень прямая позиция, очень прямой политический месседж. Я же, наоборот, очень часто не могу принять какую-то позицию, заранее ответить на вопрос. Я в постоянном поиске, и мои проекты – это эксперимент по нахождению позиции, которую я могу занять. Моя работа «Пуля», как мне кажется, считывается достаточно универсально, без географической привязки. Среди важных для меня художников Родни ГрэхэмДжереми Деллер (безумные архивы народного творчества); мне очень нравится Хейли Ньюман, художница-перформансистка. У нее есть серия работ «Коннотации», где она задокументировала серию перформансов, которые никогда не делала.
К Марине Абрамович я очень спокойно отношусь, а последние работы мне вообще не нравятся, потому что они слишком примитивно эксплуатируют ее балканскую идентичность, представленную какими-то пословицами, ритуалами.

АМ: Эксплуатация может возникнуть в ситуации, когда проговариваются какие-то узнаваемые вещи, клише, стереотипы. Нам, конечно, хотелось от этого уйти.

АБ: Вот если о пластике, если даже брать видео Ромы Мокрова или «Провмызы» – в них очень важна картинка. В твоих работах, кажется, она отходит на второй план?

ТМ: Пластика, действительно, для меня на втором месте. Хотя у меня есть работа «Пространство торжества» – в помещении, где проходит свадьба, ходят юбки, кринолины… Впрочем, для каждого проекта я подбираю новое пластическое решение, часто неосознанно, интуитивно и ситуативно.

АБ: Да вот Роман Михайлюк, например, снимает пастухов в Карпатах – он сам оттуда, это такое включенное наблюдение, Сергей Братков – подростков, Борис Михайлов – бомжей, Ляля Кузнецова – цыган. Тебя еще какие-то другие сообщества интересовали?

ТМ: Когда-то давно я делала серию фотографий о толкиенистах в Москве, в Нескучном саду (меня тогда очень интересовали субкультуры). Некоторое время назад был проект «У озера»: я нашла старые советские обои, наклеила их на панели, нашла похожий пейзаж, в котором люди ходили с этими панелями. Как будто пейзаж пришел посмотреть на настоящий пейзаж. Посмотрел и ушел.

Мой следующий проект будет связан с руинами, с тем, как идентичность формируется через природу. Пейзаж как способ формирования личности, или что-то наподобие этого.

Сейчас планов проникнуть в какую-то другую субкультуру у меня нет. И от фотографии я все больше стараюсь отойти в своей практике. Мой преподаватель (в Королевском колледже искусств, ЛондонСтюарт Крофт как-то спросил меня: «Why you wanna do flat art, when you can make a video?» Типа, почему ты хочешь делать плоское искусство, если ты можешь снять видео? И мне тоже кажется, зачем делать плоское, если можно сделать объемное, еще и с историей?

АБ: Твои работы можно назвать апологией этого пресловутого «лица кавказской национальности»? С другой стороны мы сейчас его просто не представляем себе практически никак… В сегодняшнем российском обществе, где нет какой-то навязчивой идеологии или пропаганды, мы оказались в таком информационном вакууме, в котором, возможно, работы подобные твоим просто помогают представить Кавказ. Потому что сейчас нет таких документальных журналов, научно-популярных фильмов или даже художественных тоже не снимают, ехать туда страшно – все бояться, потому что стреляют. И здесь такое новое искусство, видеодокументация, интервью оказываются счастливым и доступным способом познания другого, которого часто объявляют врагом. Такое искусство позволяет, если и не помирить, то хотя бы представить…

ТМ: Я не то чтобы хочу разрушить какие-то образы, актуальные или устаревшие. Я хочу предложить свой рассказ об этом, свою историю, хочу, чтобы возник диалог…

Материал подготовила Анна Быкова

Добавить комментарий

Новости

+
+
25.07.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.