Иван Горшков: «Балансирующие на грани мотивы, неустойчивые, колеблющиеся образы»

179        0        FB 0      VK 0

В галерее «Paperworks» на «Винзаводе» открылась выставка «Лесной царь» воронежца Ивана Горшкова. Первый раз молодой художник заявил о себе проектом «Паркур» на соседней площадке «Старт» полтора года назад. «Лесной царь» – вторая персональная выставка Горшкова в Москве, однако до этого у него было несколько проектов в родном Воронеже, где он, помимо всего прочего, занимается активным развитием Центра современного искусства (ВЦСИ), и один – в Париже.

25.05.12    ТЕКСТ: 

gorshkov-paperworks-12_02

Пространство галереи заполнено скульптурами из металла с добавлением дерева, ткани и краски в привычной горшковской манере, самим им называемой «полуабстрактный экспрессионизм». Центр всей композиции – сооружение, похожее на шалаш; за ним на стену с однотонной гирляндой проецируется видео – лес, снятый будто мобильным телефоном на ходу с соответствующими колебаниями картинки. В единую историю связывает все элементы выставки приведенный текст – рассказ свидетеля о некоем подростке-художнике, поселившемся отшельником в лесу. Набор характеристик «лесного царя» впечатляет: персонаж читает Квентина Меяйсу, слушает брейккор и имеет манию перерабатывать автомобильное железо с находящейся по соседству свалки в скульптуры, по-видимому, и представленные в галерее. Автор текста и куратор – тоже воронежец Арсений Жиляев. Aroundart поговорил с Иваном Горшковым о новой выставке, диалоге с куратором и жизни художника-супергероя.

gorshkov-paperworks-12_01
gorshkov-paperworks-12_03
gorshkov-paperworks-12_04

Ольга Данилкина: Текст к выставке делает ее довольно закрытой историей детально описанного персонажа – как появилась идея подать выставку именно так?

Иван Горшков: Арсений (Жиляев – прим.) – куратор выставки. Мы оба думали, обсуждали, строили логические цепочки. Здесь сложились две сюжетные линии. Первая – по «Лесному царю» Гете, тема смерти, сновидений и т.д. Сюжетообразующий эпицентр второй – шалаш некой закадровой фигуры то ли существующего, то ли нет подростка, который поселился в лесу (он и подробно описан в кураторском тексте), все это вводит еще линию художника.

ОД: Почему именно подросток?

ИГ: Это несет в себе такой молодежный запал. Мне нравится выражение Александра Бренера «рыцари-дети» – они всегда такие честные, неподкупные, в этом смысле самые лучшие и чистые.

ОД: У обозначенного персонажа довольно интересный набор характеристик: он читает Мейясу, слушает брейккор, у него мания резать металл – как возник такой безумный замес?

ИГ: Арсений заплел все в один текст: и реалии работ – сочетание разных материалов, и анархический запал, а брейккор – это моя история. Когда начал делать проект, я пошел в лес, тогда еще лежал снег, в темноте сел в кустах на какие-то пни и включил брейккор на телефоне, скачал на тот момент пару альбомов. На меня этот эффект произвел большое впечатление: момент, когда кикиморы должны вылезать из-под земли, деревья в чертей превращаться – гоголевские мотивы. В общем, то, что у Гете видит мальчик, умирая, только более остро, потому что находится на пороге смерти. Видео с гирляндой – иллюстрация этого ощущения и эффекта. У меня было два варианта: либо поставить видео и включить брейккор, сводящий с ума, создающий трэш, явно не вяжущийся с картинкой, либо повесить гирлянды, увиденные мной однажды в городе, которые, по-моему, создают такой же эффект, только другим способом, зрительным.

ОД: Откуда взялся вообще Гете в этой истории?

ИГ: Взялся он неожиданно и также неожиданно связал все воедино. Меня всегда интересовали ситуации противоречивости, двойственности, переходного агрегатного состояния, между фигуративом и абстракцией, что-то такое колеблющееся. То же было и в «Паркуре». Здесь – состояние между жизнью и смертью, какая-то кома, дыра, куда проваливается мальчик. Мне казалось что-то очень важное в этом, мифология, мистика, которая присутствует в нашей жизни – сейчас об этом больше говорят как о наркотических эффектах типа «что же он курил?», но то же может наблюдать каждый человек, просто не отдавая себе отчета, что он переживал такой эффект.

ОД: В тексте упоминается, что персонаж отшельника – это «метафора художника в поисках новой территории искусства». Ты же остаешься на довольно привычной его территории – в скульптуре, которая выставляется в галерее, здесь нет никаких радикальных жестов выхода. Как ты вообще относишься к этой условно проблеме и насколько для тебя этот выход важен?

ИГ: Если честно, я себя со стороны вижу находящимся в довольно маргинальном положении, потому что я не совершаю радикальных вещей, а спокойно делаю свой полуабстрактный экспрессионизм, работаю с формой, меня интересуют какие-то пластические ходы, по возможности тонкие. Попадая в Москву, в среду молодых левых художников или просто художников, ориентированных на сухое европейское концептуальное искусство, я чувствую себя в несколько маргинальном состоянии. Может быть, здесь можно говорить о чем-то вроде «своего пути» – но это не свой путь, конечно, я не хочу использовать эту фразу, но не могу подобрать адекватный синоним.

ОД: Меня не оставляет в покое текст – в нем этот образ художника-отшельника, идея довольно не новая. Почему она тебя заинтересовала? Является ли для тебя художник отшельником?

ИГ: Лично для меня изначально приоритетной из двух линий являлась линия Гете, таких шагов судьбы, я думаю, что вторая скорее подкрепляет первую. Жизнь художника мне всегда казалась водоворотом приключений и сюрпризов: блеск вернисажей, толпы журналистов и поклонниц, слезы врагов, хлопки шампанского. Все так и есть, а если оказывается, что враги не плачут, а поклонниц нет, то я уверен, что проблема в моей собственной лени и неорганизованности. Я однажды дал себе отчет в том, что я хочу жить жизнью в мире искусства, окружить себя соответствующими делами, людьми, добиться ситуации, когда все получается само собой. Каким образом можно стать хорошим художником? Много учиться и анализировать, делать все логично, последовательно, естественно, если на вечеринку – то на вернисаж…

ОД: Совсем не отшельническая тема.

ИГ: Именно. По этому поводу существует в основном две позиции. Либо я работаю в офисе, а искусство делаю не на продажу, поэтому не лезьте своими грязными руками. Либо установка на то, чтобы заниматься только искусством и этим кормиться. Мне ближе вторая. Отшельник здесь уместен, только если рассмотреть это слово в плане шаманизма, отношения, взгляда на это, примешивая сакральность, сверхусилие. Меня всегда манила тема сверхусилия, сверхспособностей – такая метафора искусства, а художник – супергерой.

gorshkov-paperworks-12_05
gorshkov-paperworks-12_07
gorshkov-paperworks-12_06

ОД: Мне было важно понять, где здесь граница между твоей историей и историей кураторской – то, что она есть, здесь чувствуется.

ИГ: Я просил у галереи себе куратора, потому что хорошо, когда есть человек, с которым можно поговорить об этом, который заинтересован. В общем-то, куратора я попросил, чтобы был диалог – он и получился.

ОД: Ты всегда для выставок просишь куратора? На «Старте» тоже был Арсений – далеко не посторонний тебе человек, это не усложняет процесс работы?

ИГ: Не всегда, но кураторов люблю. Когда долго занимаешься проектом, нужен человек, с которым можно все обсудить или, наконец, поспорить. Хочется услышать адекватный взгляд со стороны. Да, Арсений – мой друг, и я очень рад, что иногда и куратор. Во время рабочего процесса могут быть высказаны самые неожиданные или нелепые предложения, и общий язык и хорошие отношения между художником и куратором – одно из условий успеха.

ОД: Как долго ты готовил выставку?

ИГ: Около двух месяцев напряга и интенсива – все это делалось еще при температуре -15 по вечерам, под навесом, в трех фуфайках, валенках и т.д.

ОД: Художник – супергерой! Создавалось специально под галерейное пространство?

ИГ: Этот проект делался под галерею, но я еще до нового года наметил эстетический ход жесткого хулиганского комбинирования – штаны проволокой перекрутить. Арсений предложил все это оформить устно в условно фольклорные мотивы за счет тряпок и деревяшек, немногой дремучести и мракобесия.

ОД: До этого ты использовал, как и здесь, металл за основу, но добавлял ткань, краску из баллончиков, маркеры. Тут сейчас оказалось довольно много дерева – с чего вдруг ты стал его так много использовать?

ИГ: Дело не в дереве, а в том, что появилось острое желание комбинировать материалы, повести себя чуть более небрежно и по-хулигански. Хотелось создать явное соседство долговечных и совершенно недолговечных материалов, например, проваренные железные массивы и примотанный к нему скотчем дырявый носок. Все это очень манило, ну а дерево – в этой истории есть доля ненадуманности, я делаю все это в деревне, где в одно окно посмотришь – лес, в другое – кладбище, в третье еще что-то.

ОД: Учитывая, что за работы ты обычно делаешь, видео на этой выставке – такая вторичная фоновая вещь или все-таки отдельная работа?

ИГ: Тут все получилось намеком на тотальную инсталляцию, но все-таки это отдельные скульптуры – они расположены свободно, не переплетены ничем. Видео для меня скорее сюжетополагающее, наглядно иллюстрирующее основной мотив галлюцинаций и провала, выпада из реальности.

ОД: Это твоя вторая персональная выставка в Москве. В предыдущей – «Паркур» на Старте» – была тема движения и сопротивления городскому пространству, твоего излюбленного сверхусилия. Здесь же очевиден уход от урбанистической среды, сознательный отказ от нее. Это намеренный переход от одной темы и ощущения к другой или отдельные истории?

ИГ: Со времени «Паркура» и еще до него, мне кажется, я развиваю одну эстетическую линию, которая варьируется, но прослеживается в пластике. А по сюжетам – не очень, конечно. Общее по сюжетам – это только балансирующие на грани мотивы, неустойчивые, колеблющиеся образы, то ли пень, то ли гном, живое – неживое.

ОД: У тебя нет этой извечной истории, что ты выкидываешь работы, потому что их негде хранить?

ИГ: У меня есть свой «домик в деревне», поэтому я этого пока избежал. На «Паркур» приходил телеканал «Культура», записывали полчаса интервью, все разузнали – про пластику, про темы, про паркур, а в эфир в итоге пошла только фраза «Ну я делал все в деревне и вез на грузовике».

gorshkov-paperworks-12_11
gorshkov-paperworks-12_09
gorshkov-paperworks-12_08
gorshkov-paperworks-12_10

ОД: Канал «Культура» – ближе к народу.

ИГ: Я понял, что могу сказать теперь эту фразу про любую работу – «Делал в деревне и вез на грузовике». Благо, вокруг того «домика в деревне» двадцать соток и я могу работы окутать тентом и хранить, но старюсь их не оставлять. Из первой серии из железа я половину переварил. Я часто использую рэди-мейды, которые на самом деле не реди-мэйды, а просто остатки или куски старых работ – часто изначально работа строится на длительном переделывании. Эти реди-мэйды на самом деле сделаны, как и все остальное, из промасленного железа, но уже выглядят как объекты с тяжелой героической судьбой. Обычно я покупаю материал на металлобазе, хотя для выставки во Франции я использовал железные тазы. Покупать железо там оказалось в десять раз дороже, чем мы думали, поэтому мы в панике накупили каких-то тазов у цыган, и я их использовал.

ОД: Когда ты делаешь свои работы, задумываешь какой-то проект – ты представляешь перед собой определенного зрителя или условно рецензента, того, для кого создаются эти работы, или такого нет?

ИГ: Скорее всего, подразумеваемый зритель – художественное сообщество (не думаю, что сказал что-то оригинальное). Представляю ликование друзей и отчаяние врагов.

ОД: Ты упомянул Александра Бренера и его «детей-рыцарей». Кто еще из существующего поля современного искусства тебе симпатичен и почему? Ты ощущаешь здесь какую-то поколенческую возрастную разницу или это все единый культурный ландшафт и поле для диалога, независимо от молодости или наоборот художника?

ИГ: Мне сложно выявлять какие-то поколенческие тренды, все-таки я не обладаю для этого должной остротой чувств, воспринимая все как «ландшафт». Есть несколько художников, которые однажды произвели на меня впечатление и чей отпечаток можно проследить в той или иной мере в моей деятельности. Сай Твомбли, Джонатан Меезе, Даниэль Рихтер, наконец,  Георг Базелиц. Вот недавно прочитанный мной афоризм Базелица: «Даже самый последний глупец может научиться рисовать как Рафаэль, а вот создать по-настоящему плохие рисунки – это гораздо сложнее, для этого нужен ум». Вот желание «создать по-настоящему плохие рисунки» преследует меня на протяжении всего осознанного творческого пути.

Добавить комментарий

Новости

+
+
02.04.19
27.03.19
20.03.19
12.03.19
22.01.19

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.