#Феминизм

Ширин Нешат: «Религия – это наша реальность»

78        0        FB 0      VK 0

Иранская художница, которая исследует проблемы женщин

01.04.14    ТЕКСТ: 
1

Ширин Нешат, «Не спрашивай, куда ушла любовь», 2012 // Courtesy Gladstone Gallery

Ширин Нешат – иранская художница, которая почти всю сознательную жизнь провела на Западе. Училась в Калифорнии, жила в Нью-Йорке… Тем не менее, большинство ее работ посвящены Ирану, востоку, мусульманской культуре и положению женщины в ней. Ее иногда называют феминисткой, но это не совсем корректно: Нешат никогда не кричит «Освободите женщину!», видит в парандже глубокие культурные коды и уважает ислам. В ее работах есть нечто более тонкое – она говорит о природной силе женщины и противопоставляет ее мужскому традиционализму, и верит, что именно женщины смогут изменить положение дел в ее родном и горячо любимом Иране.

Сейчас в Мультимедиа Арт Музее показывают один из ее последних проектов – паблик-арт «Не спрашивай, куда ушла любовь», сделанный по заказу легендарного куратора Акилле Бонито Оливы для неаполитанского метро. Для Нешат эта работа стала одной из первых, сделанных за пределами мусульманских государств и «женской» темы. О том, за что она ценит иранских женщин, о работе с Натали Портман и проектах «на заказ», она рассказала Елене Ищенко.

ЕИ: Почему вы решили принять участие в этом проекте, связанном с неаполитанским метро? 

ШН: Большинство моих работ об Иране, даже не о мусульманских странах, как многие пишут. Об Иране. Этот проект – первый, сделанный мной в Европе. Предложение участвовать в нем было для меня вызовом. Во-первых, другая культура, во-вторых, паблик-арт, который я никогда не занималась. Неаполь – очень бедный и очень богатый город. Но все богатства скрыты, они в андерграунде. Меня поразили маленькие, полуподвальные театры. Они никогда не станут большими и знаменитыми, но в них столько потрясающих и талантливых актеров, которые даже не стремятся к славе, им нравится работать именно в таких альтернативных местах.

Знаете, культура Неаполя, Италии противоположна моей. Мы держим все внутри, мы интровертированы, а неаполитанцы – это верх эксперессивности, они все направляют наружу. У меня появился друг в Неаполе, и когда он просто говорит по телефону, кажется, что он с кем борется – размахивает руками, смеется, хмурится. В них есть какая-то страсть ко всему – к политике, к любви, к искусству. Поэтому попав в Неаполь, я решила сделать серию фотографий, на которых были бы максимально сильные эмоции. Я познакомилась с актерами, которые работают в этих маленьких театрах и занимаются импровизацией, и просила их вспомнить о чем-то личном, эмоционально сильном, но вспомнить издалека. Я хотела увидеть, как эмоции накаляются, доходят на своего пика, хотела запечатлеть их в эволюции. Мне показалось, что это интересный проект именно для метро, где бы обычные неаполитанцы могли увидеть себя со стороны. Это не портреты актеров – это их портреты.

Я очень довольна тем, что фотографии получились очень физическими, скульптурными. Это почти 3D, фигуры людей словно появляются из темноты. Мой предыдущий проект был в чем-то близок этому. Это была серия фотографий, сделанная в Египте, практически сразу после революции. Я разговаривала со своими героями и была кем-то вроде психолога: я хотела, чтобы эти люди, достаточно интровертированные, рассказали мне о своих переживаниях, вытащили их наружу. Это было очень сильно эмоционально, люди начинали плакать. Впервые в жизни я снимала слезы, и это было очень важно для меня. Мне было важно выйти за пределы собственной интровертированности через такой художественный опыт.

Ширин Нешат, фрагменты проекта «Наш дом в огне» (Our House is on fire), сделанного в Египте в 2012 году // Courtesy Gladstone Gallery

ЕИ: Мне кажется, что ваш проект «Скажи мне, куда ушла любовь» похож на работы Билла Виолы – та же экспрессия, так же скульптурность образа. 

ШН: Это интересное сравнение, я об этом не думала. Но, пожалуй, вы правы. Знаете, каждый заказанный кем-то проект является для художника вызовом – ему приходится вырываться из своих привычных границ, думать по-другому. Для меня это также выход за пределы культурных границ, которые в мой обычной практике ограничиваются Ираном, исламом. Такой опыт очень важен, поэтому мне интересно делать подобные проекты «на заказ».

Недавно, например, я поработала с Натали Портман. Она является мисс Диор, и по заказу этого модного дома я сделала видео «Иллюзии и зеркала». Это не рекламный ролик, как вы успели подумать, это именно фильм. Когда я приступала к съемкам, я поставила себе условие, что фильм должен быть не об Иране и не об исламе, а о каком-то, может, не совсем реальном месте, с которым мы с Натали могли себя в равной степени соотнести. Это не такая и простая задача, ведь она иудейка, а я мусульманка. В итоге у меня получилась психологическая, экзистенциальная работа о мечте, об эфемерном месте, куда все мы стремимся в мечтах. Здесь не было ни слова о наших корнях или традициях. Отказавшись от них, я смогла сблизиться с Натали. И это был потрясающий опыт. Я очень увлеклась этим выходом за переделы своего привычного набора методов и тем.

ЕИ: Паблик-арт, проект с Натали Портман и Диор, полнометражный фильм «Женщины без мужчин»… Вам уже не хватает языка видео?

ШН: Я постоянно работаю с фотографией, видео и фильмами. Я не бросаю видео, просто пытаюсь раздвинуть свои границы. Недавно в Нью-Йорке завершилась моя выставка, на которой были только фотографии. Я закончила видео с Натали Портман, почти закончила проект «Буря» (The Tempest), совместно с Национальным балетом Голландии, в котором будет много хореографии, и это тоже новый для меня опыт. Готовлюсь к съемкам фильма о египетской певице Умме Кульсум.

Не то чтобы я слишком амбициозна, нет, просто мне нравятся все эти медиумы по разным причинам. Фотография для меня – это что-то очень таинственное, это портрет человека. Фотография содержательна – в одном снимке можно выразить все человеческие переживания. Кроме того, фотография отлично подходят для того, чтобы показывать ее в галереях и музеях. Видео – это тоже потрясающий медиум, потому что оно дает возможность рассказывать историю в сжатом времени или сделать потрясающую метафору. Кроме того, видео может быть максимально абстрактным, поэтичным и концептуальным. А кино позволяет выйти за пределы галерей и музеев, приблизиться к новой аудитории, которая, возможно, и не знает ничего о современном искусстве.

ЕИ: Но ведь люди в кино и тем более в метро могут быть абсолютно не готовы к тому, чтобы воспринимать искусство.

ШН: Да, разумеется. И это очень интересно, это тоже определенный вызов. Ты должен суметь вовлечь людей, и эти механизмы меня очень занимают. Есть мнение, что искусство всегда элитарно, но, знаете, я захожу в московское метро и вижу там настоящие дворцы. И я обожаю идею, что искусство должно быть доступным для большой аудитории, а не только для тех, у кого есть образование и деньги. Именно поэтому я решила снять фильм – кино очень демократично, ты можешь заплатить 10 долларов и посмотреть его в кинотеатре, а можешь купить DVD или скачать из интернета. Кино доступно. И я думаю, что это настоящий подарок для любого художника – суметь сделать произведение, которое будет доступно широкой аудитории.

Отрывок из фильма «Женщины без мужчин», Ширин Нешат, 2009

ЕИ: Несмотря на то, что вы говорили о собственной интровертированности, ваши работы очень эмоциональны, хотя в современном искусстве сильную эмоцию встретить достаточно трудно. Современные произведения в большинстве концептуальны и взывают к разуму, а не к чувствам. Вы думаете, что эмпатия в наше время еще работает?

ШН: Я воспринимаю эмоциональность как способ коммуникации со зрителем. Если произведение вызывает эмоцию, то, значит, оно может расшевелить зрителя, заставить его двигаться. Знаете, я не очень люблю чистую документальность, даже египетская и неаполитанская серии фотографий, хоть и приближаются к ней, все равно являются еще и чем-то личным. Любой опыт, который я буду использовать в своей работе, я все равно пропускаю через себя. Мне кажется, что в этот момент рождается и эмоциональность, и некая отстраненность зрителя от героя, который превращается в фигуру, в метафору. Поэтому, да, я верю, что эмоциональность работает.

ЕИ: О чем будет «Буря»?

ШН: О ссылке и колониализме, о буре, о психологическом пространстве мужчин, которое напоминает пространство ссылки. Это фантастическая история, которая при этом могла бы произойти где-нибудь на Ближнем Востоке. Премьера проекта состоится в июне, в Амстердаме, и я безумно волнуюсь, потому что это совершенно новый для меня опыт – это двухчасовое шоу, в котором задействованы экраны, танцоры, музыка, декорации. Танец очень абстрактен, он целиком построен на движениях тела, в то время как видео может быть нарративным. Мы пытаемся объединить два эти медиума таким образом, они дополняли, но не повторяли друг друга. Кроме того, в «Буре» не будет языка, слов, все будет построено на чистой визуальности – видео и тела.

ЕИ: В своих работах вы постоянно касаетесь гендерных вопросов, но вас нельзя назвать феминисткой, ваши работы прямо указывают на различия между мужчинами и женщинами. И как правило, мужчины в ваших видео следуют за разумом и традицией, а женщины – за природой. Совсем не феминистское прочтение. 

ШН: Да, вы правы, в моих работах действительно существует такое разделение, и я долго искала лучшее выражение для него. В Rapture, например, множество женщин идет к морю, в то время как мужчины остаются возле традиционной крепости. В «Женщинах без мужчин» героини уходят в сад, где просыпаются, где встречаются с собой. Мужчина в моих работах практически всегда конформен, а женщина ломает правила и прорывает границы. И я верю, что в современном иранском обществе именно женщины способны противостоять государственному давлению, потому что они, в конце концов, более твердые и сильные. Могу ли я назвать себя феминисткой? Только если иранской феминистской.

ЕИ: Однажды вы сказали, что искусство должно быть социально и политически ангажировано. Вы до сих пор так думаете?

ШН: Знаете, я иранка. И любой иранец, особенно тот, кто долгое время живет за пределами страны, просто не может не думать о политической обстановке. Наши жизни определяются политикой. Художнику из Швейцарии, наверно, не обязательно думать о политике, потому что он не имеет с ней ничего общего. Я не говорю, что искусство должно быть политическим, скорее, что художники должны быть политически сознательными. Мы же не делаем искусство только для богатых коллекционеров, мы делаем его для людей. И если мы не будем вовлечены в социальную реальность, то наше искусство будет никому не нужно, кроме, возможно, этих богатых коллекционеров. Я прилетела в Москву из Нью-Йорка, где искусство – это роскошь, деньги и рынок, будто его делают для людей, которые постоянно перемещаются с ярмарки на ярмарку, с вечеринки на вечеринку. По-моему, это противоречит тому, что происходит в реальности. Конечно, я тоже работаю для галерей и музеев, но все-таки я считаю, что мое искусство – о реальности. Собственно, по той же причине я решила снять кино – оно ближе к людям.

ЕИ: В Иране сейчас можно посмотреть ваши работы?

ШН: Когда я сняла фильм «Женщины без мужчин», я была потрясена, как быстро и многочисленно он распространился в Иране. Конечно, официально он был запрещен, но люди скачивали его из интернета, записывали на диски, устраивали подпольные показы и обсуждения… Это меня потрясло, и, конечно, очень обрадовало. В этом – сила кино. Мои видеоработы, фотографии иранцы могут увидеть только урывками, тоже в интернете. Знаете, большинство иранцев вообще никогда не было в музее…

Ширин Нешат, Soliloquy, двухканальное видео, 1999, в котором художница сопоставляет положение мусульманки в западном и восточном мире // Courtesy of the artist & The Musée d’art contemporain de Montréal

ЕИ: А вы сейчас можете приехать в Иран?

ШН: Я не возвращаюсь в Иран, потому что это может быть опасно для меня, хотя я и не занесена в черные списки. Это не вынужденная ссылка, это мой личный выбор. Понимаете, интеллектуалам, тем, кто делает хоть какие-то критические работы, кто просто подвергает сомнению существующую власть, существующие нормы, просто небезопасно находиться в Иране. Лучшие иранские режиссеры – Аббас Киаростами и Мохсен Махмальбаф живут за границей, потому что в Иране их ждет тюрьма. Это не пустые слова: еще один режиссер Асгар Фархади, вернувшись однажды в Иран после какого-то международного фестиваля (знаете его фильм «Развод Надера и Симин»?), был вызван на допрос. У нас есть открытая цензура, все контролируется государством, и говорить открыто о своих чувствах, как это делаю я, просто невозможно. Тем более я женщина.

ЕИ: Я читала, что после учебы в Калифорнии вы долгое время не занимались искусством, и решили вновь вернуться к нему, когда смогли приехать в Иран. Это правда?

ШН: Да, действительно, я уехала изучать искусство в конце 70-х. В это время, в 1979 году в Иране случилась исламская революция, и сначала я действительно не могла вернуться в страну. Я закончила учебу в 80-х, перебралась в Нью-Йорк, но совершенно не хотела заниматься искусством. Оно казалось мне бессмысленным. Я думала, что я ужасный художник, что у меня ничего не получается, что я делаю пустышки. Я жила в Нью-Йорке и работала в арт-институции моего бывшего мужа (бывший муж Нешат – корейский куратор Кионг Парк, основатель некоммерческой организации Storefront for Art and Architecture. – AroundArt). Я смогла вернуться в Иран только в 1990 году, спустя 12 лет. Эта поездка открыла мне глаза, я впервые увидела свою страну после исламской революции, это был абсолютно новый Иран. Да, тогда я решила снова вернуться к искусству, почувствовала необходимость сделать высказывание об исламской революции. Тогда я поняла, что наконец созрела для искусства, во мне появилась страсть к нему. Вот так это сработало.

ЕИ: В ваших работах много мусульманских символов, почерпнутых из традиций, из книг, из Корана…

ШН: Я никогда не использую Коран. Это священный символ, это секретный текст, и я не чувствую в себе права использовать его и никогда не буду этого делать. Тексты, которые вы можете увидеть на моих фотографиях, – это всегда поэзия.

Да, я показываю какие-то ритуалы, в работах. В Rapture, Turbulent, во многих других… Но все это – выдумка, это нереальные сюжеты. Да, они критикуют исламизацию Ирана, но они не взяты из священных книг. Они вдохновленны реальностью. В работе Turbulent женщина поет одна перед пустым залом. В Иране женщине запрещено петь публично. Да, мой фильм критикует это, но он концептуальный, он поэтичный.

ЕИ: Да, я как раз хотела сказать о том, что несмотря на критику, ваши работы сделаны с большим уважением к религии.

ШН: Да, конечно. Понимаете, в такой стране, как Иран, невозможно отделить себя от религии. Религия определяет политику, социальную жизнь, культуру. Все члены моей семьи, бабушки, дедушки, отец, мать – мусульмане. Религия определяет наши жизни. Она слишком сильно укоренена в нашем менталитете, в нашей психике, в наших табу, в наших действиях, в нашем чувстве индивидуальности, в насилии… Знаете, я недавно была в Азербайджане и была удивлена тем, что там так мало мечетей. Если вы будете в Каире или в Тегеране, то увидите, что там все про религию. Религия – это наша реальность.

Ширин Нешат, Rapture, 1999 // Сourtesy Gladstone Gallery

Ширин Нешат, Turbulent, 1998 // Courtesy Gladstone Gallery

Добавить комментарий

Новости

+
+
13.11.17
19.10.17
16.10.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.