Алексей Хамов: «Неустойчивость, разрушение — это напоминание о ценности жизни, того момента, когда ты жив»

43        0        FB 0      VK 0

В краснодарском культурном центре «Типография» прошла выставка ростовских художников «Ублюдки. Кровь – это не вода». Куратор выставки Лейли Асланова побеседовала с одним из художников.

08.04.14    ТЕКСТ: 

Весной этого года художники и кураторы Краснодара и Ростова-на-Дону решили обменяться проектами. Сначала краснодарский КИСИ принимал выставку ростовских авторов «Ублюдки. Кровь – это не вода», а на прошлой неделе завершилась выставка краснодарцев «Тепло, еще теплее» . Куратор ростовской выставки Лейли Асланова побеседовала для AroundArt с одним из художников — Алексеем Хамовым. К слову, его проект «Во имя жизни» попал в лонг-лист Премии Курехина 2013 в номинации «Лучший визуальный объект».

Лейли Асланова: Откуда ты родом?

Алексей Хамов: Я родился в городе Сасово Рязанской области. На самом деле это даже поселок городского типа, и от Рязани ло него — 4 часа езды на электричке.

ЛА: А от Москвы?

АХ: 8 часов на поезде.

ЛА: Какая культурная жизнь протекала в городе Сасово, когда ты там жил?

АХ: Все было так, как обычно бывает в небольших городах. Художественных галерей там нет, в Краеведческом музее висят работы, которые написал сам же руководитель этого музея. Он там Шишкина копировал, Айвазовского. Я, честно говоря, этот музей посещал, но не вынес никаких впечатлений. В то время я уже учился в местной художественной школе и преподаватель мне говорил, что если плохо, то просто не надо смотреть. Такая, рекомендация в духе: «Знаешь этого художника? Так вот, не смотри его. А этого знаешь художника в Сасове? Не смотри, это просто ерунда».

ЛА: И много художников было в городе Сасово?

АХ: Около пяти. Это как бы художники, которые считают себя художниками, не считая преподавателей всяких художественных школ и кружков — люди с художественным образованием все-таки были.

ЛА: С чего ты вдруг решил пойти в художественную школу?

АХ: Я пришел из армии, мне было 23 года. Это было поздновато для детской художественной школы, но мне было интересно, я захотел – и пошел.

ЛА: Теперь я понимаю, почему ты указываешь в CV обучение в детской художественной школе. А сколько тебе сейчас лет?

АХ: Сейчас мне 39.

ЛА: Как давно ты себя считаешь современным художником?

АХ: С последней выставки в Краснодаре — «УБЛЮДКИ. Кровь — это не вода» в КИСИ (смеется). Не знаю точно, это такое странное ощущение… К примеру, сидел я в Сасове, делал по 20 работ в день, много рисовал, не выходил из дома, считал себя художником. Это продолжалось около двух лет. Я выходил, конечно, в социум, но все же это состояние доходило до паранойи. Но сейчас я понимаю, что интересного в том периоде было мало.

Началось все это вообще непонятно. У меня была достаточно неформальная компания, с которой я ходил на местные культурные мероприятия. Допустим, приезжает какой-нибудь сектантский театр, какое-нибудь ответвление христианской церкви, и мы идем стебаться над их аудиторией. Так мы развлекались, правда, людей особо не травмировали. Однажды попалась выставка классической живописи, мы с друзьями решили сходить, может, будет что-то интересное, будем ходить с умными лицами: «Здесь он небо удачно решил, а здесь – нет». На открытии художнику-автору выставки мы задавали вопросы из разряда: «А художник должен быть с бородой или нет?» Мы старались каким-то смешным образом его задеть, но повторюсь, все обходилось без особого вандализма, физического или ментального.

Там я познакомился с девушкой, с которой последовал роман длинною около года, она работала преподавателем в художественной школе. Учиться в художественную школу я еще не пошел, а начал сам активно рисовать. Она мне что-то объясняла «фундаментально» о живописи, часто показывала мне маленькую книжку с портретиками Модильяни. Я в них ничего не понимал, не понимал и ее восторженности от них, но срисовывал, пытался разобраться. Потом мы с ней расстались, а рисовать я продолжил. Тем более, времени у меня было предостаточно: я работал на заводе в режиме сутки/трое, кнопку одну нажимал и рисовал. Тогда захотелось сделать шаг – и я пошел в детскую художественную школу. Мама мне помогла, и меня, несмотря на возраст, взяли в школу, я занимался с 12-летними детьми.

ЛА: Когда ты первый раз попал на выставку современного искусства?

АХ: Если Тимура Новикова считать представителем современного искусства, то примерно в возрасте 25 лет. Я побывал на его персональной выставке в Рязанском музее. Он меня поразил: это один из немногих художников, которых я видел в оригинале, и получил большое эстетическое удовольствие, но пока без импульса для творчества. У этого музея хорошая коллекция, даже представлены авангардные художники, например, Лентулов. Там Новиков был воспринят мной как закономерное дополнение к постоянной музейной экспозиции, а не как некий прорыв.

ЛА: Давай разберемся: что ты считаешь современным искусством, если Тимура Новикова ты так не определяешь?

АХ: Тимур Новиков — бесспорно, хороший художник, но он «олдовый». Его искусство — это в любом случае картины.

ЛА: А как ты пришел к мысли, что современное искусство — это не картина?

АХ: Мне интересен сам процесс работы над проектами, когда находишь удачную форму или обнаруживаешь, что то, над чем ты так долго бился — нечто скучное, неинтересное. В какой-то момент я понял, что двухмерной плоскости мне недостаточно, чтобы выразить, то, что я вижу, чувствую и мыслю сейчас.

ЛА: Тогда что бы ты сам определил как свою первую встречу с явлением современного искусства?

АХ: Это произошло уже в Ростове, когда открылась галерея «Вата». Там задавался такой соревновательный тон —было интересно выставляться наперегонки с другими художниками, художественная жизнь кипела.

ЛА: Свою первую персональную выставку ты сделал именно там?

АХ: Да, она называлась «Я — ма!», это была экспрессивная графика, выполненная маркерами для граффити. Я смешивал техники, делал тонкие линии и линии потолще. Сейчас я могу сориентироваться — опыт есть, а тогда было интересно найти некую форму, которая будет соответствовать моему субъективному мироощущению. Это был исключительно формальный меланхоличный поиск. До того момента я долго работал в стол, а тут драйв и уровень галереи возбудили во мне желание выставиться. Мы долго общались с Элладой Алексеевой (хозяйкой галереи), мне нравилась ее честность: она не вмешивалась в процесс, не пыталась цензурировать. На тот момент «Вата» была крутой площадкой, там были только интересные художники: до меня выставлялся Сергей Сапожников, он «открывал» галерею, а после меня — Алик Погорелкин. Мне тогда было интересно делать честный проект, как и сейчас, нужно перед собой быть честным.

ЛА: Что стало содержанием той выставки?

АХ: Это экзистенциальный проект, естественно, про себя, личные ассоциации, которые трогали. Графика продолжалась веревочками, которые клубились под ногами. Уже на открытии я увидел, что графика была даже лишней: можно было ограничиться этими пятьюдесятью метрами черного и серого каната, который путался на полу от перемещения посетителей выставки по залу, трансформировался и был интересен именно своей траекторией. Это видение, наверно, стало самым главным результатом, который я получил от этой выставки.

ЛА: Позже ты сделал подобный проект на Первой южно-российской биеналле современного искусства в «Табачной фабрике» в специальном проекте «C-Е-А-Н-С CONNECTION» куратора и комиссара биеннале Александра Лишневского. Насколько я помню, ты там не отказался от графики. Почему?

АХ: Во-первых, не созрел, во-вторых, сама мысль о том, что делаешь проект для биеннале, ставила высокую планку, задавала масштаб, поэтому я не решился отказываться от графики, да и куратор настаивал. Заявку в этот проект я подал сразу после выставки «Я-ма!», поэтому формально и по содержанию они схожи. Это такой переплет мыслей, теней воспоминания, тревог и ветоши желаний.

ЛА: Что ты можешь сказать про «Фигуру для принятия сна», которую ты тоже делал в «Вате»?

АХ: Это тоже проект, который вышел из графики, но там я уже работал над темой смерти. В этом проекте стояла задача создать некое условное пространство глубокой могилы, в которую было предложено встать зрителю, вообразить опыт смерти и, возможно, очиститься. Сначала я думал сопроводить «Фигуру для принятия сна» каким-то очень мрачным текстом, но позже от этой идеи отказался, свел ее до инсталляции.

ЛА: Расскажи о большой выставке «Во имя жизни» в галерее 16th LINE.

АХ: Это предчувствие большого разрушения. Сейчас я наблюдаю растущее напряжение в обществе, все на взводе, все заряжены: взрывы девятиэтажных домов в Рязани, теракты в Волгограде, последние близкие к нам географические события, предвкушение скорой войны. Отсюда собственно и крайний проект «География насилия». В нем я кидал пустую бутылку в галерее, повторяя движение броска «коктейля Молотова» с целью пережить эйфорию деструктивности, а затем обозначил красной краской траектории разлетевшихся осколков.

Мне нравится неустойчивость, разрушение, разваливание, документация этого разрушения, но это не из садистских соображений. Это напоминание о ценности жизни, того момента, когда ты жив. Моя работы с ядами, упаковыванием их в абстракции — это сложный проект о постоянной угрозе, о ее природе, а их масштаб — это о стихии. История выхода из графики в объект — это тоже процесс. Мария Сигутина, куратор выставки «Во имя жизни», драматично выстроила границу через детскую рубашку, когда графические паттерны с бумаги перемещаются на предмет, декорируют его, и эти же паттерны распространяются в тотальную «Надежду» из стеклянных трубок, частично заполненных синими ядом. Это же — движение руки, наносящей линии, в видео-документации перфоманса «Сеятель» с фестиваля «МОЖЕТ» в Краснодаре.

ЛА: С теоритическими работами по современному искусству ты знаком?

АХ: Я предпочитал экзистенциальную философию… Сартр. В этой литературе я находил такие точные мысли, что не требуют визуализации и не могут быть даже опошлены.

ЛА: Что для тебя художник?

АХ: Художник — это такое слово жуткое, затертое. Художник — это тот, кто идет вперед, расширяет границы, нарушает их. Я перманентно в своем творчестве нахожусь в состояния попытки выйти из графики, преодолеть ее, избавиться от нее. Задачи сделать свои преодоления интересными другим людям у меня нет. У тебя появится вопрос «Зачем тогда мне выставки?» Это такое самолюбование, я бы делал только персональные проекты. К сожалению, это не всегда получается, и тут вопрос даже не в площадке. Для меня нет проблемы сделать что-то на улице, в полях, лесах, чем собственно я и занимаюсь периодически. В коллективных выставках интересно смотреть, как тебя помещают в контекст, как происходит твоя интеграция, чувствование «плеча», эмоциональной поддержки от куратора и других художников-участников. Но персональный проект — это очень большое напряжение, чувствуешь себя как спринтер перед забегом.

ЛА: Что ты скажешь про свой опыт работы с куратором?

АХ: Работать с куратором тяжело. Некоторым художникам, я думаю, в нем необходимости нет. Мне лично куратор нужен, чтобы с ним перед выставкой поругаться (смеется)… Гнусное получилось интервью.

Добавить комментарий

Новости

+
+
26.09.17
25.07.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.