#Политическое искусство

Группа «Бульон»: «Мы хотим, чтобы зрители начали задавать вопросы»

146        0        FB 0      VK 0

Грузинские художники о возможности политического высказывания и необходимости коммуникции

03.11.15    ТЕКСТ: 
art-pro8

Группа «Бульон» «Каша из Калашникова», 2015. «Арт Проспект», Санкт-Петербург // Фото: Иван Карпов

Грузинская группа «Бульон» всегда работает с политическим контекстом: на прошедшем в Санкт-Петербурге фестивале «Арт Проспект» её участники варили кашу из Калашникова, в рамках симпозиума «Аланика» проводили анкетирование местного населения с двумя вопросами «Что такое Владикавказ?» и «Кто такой Владимир?», на второй Триеннале современного искусства в Тбилиси – продавали овощи из экологически небезопасного района Грузии, указывая на его проблемы. О возможности политического высказывания и необходимости выстраивать коммуникацию с участниками «Бульона» поговорила Лизавета Матвеева. 

Лизавета Матвеева: Расскажите, как вы собрались и когда возникла группа «Бульон».

Наталья Васадзе: Я все время хотела укоротить эту историю, долго думала и, кажется, наконец-то додумалась.

Екатерина Кетсбиа: Как?

НВ: Одна часть «Бульона» и другая часть «Бульона» участвовали в разных выставках. Например, я, Темо, Зура и Ладо делали вместе одну выставку, и параллельно я, Кока и еще один бывший «бульоновец» сделали еще одну выставку, все были друзьями (Наталья Вацадзе, Константин Китиашвили, Зураб Киквадзе, Екатерина Кецбаия, Владимир Хартишвили, Теимураз Картлелишвили – прим. Л. М.). Потом мы вместе решили сделать квартирную выставку у Коки, и, получается, эти две группы соединились, а Катя присоединилась к нам немножко позже. Это короткая версия.

Была еще выставка игрушки, которую мы сделали вместе с мальчиками на фабрике, где у них была мастерская. Зура сделал первую игрушку из металлолома, я предложила сделать больше. Все объекты были сделаны из найденных вещей – из того, что осталось на этой фабрике, где раньше делали детали для военного оружия. Выставку открыли первого июня, в День защиты детей. Тема была «Что для нас Советский Союз?», для нас это было детство.

Другая общая выставка касалась скульптуры Мать Грузии – такие ставились во всех советских республиках после Второй Мировой – Мать Грузии, Мать Армении, Мать Украины, Мать России… Мы вместе сделали исследование и на его основе работу, в результате чего и возникла группа «Бульон».

ЛМ: Когда были эти выставки?

НВ: Первая квартирная выставка, по-моему, была в 2009 году.

Теимураз Картлешвили: Нет, это был ноябрь 2008.

НВ: Да, в ноябре 2008. Я считаю, что тогда уже был «Бульон», хотя названия еще не было. Вообще мы не придумывали название, оно сложилось само. Нам нужно было назваться, а мы как раз прочитали книгу «Прозрачность зла» Бодрийяра, где он размышлял о современном мире как о сосуществовании разных дисциплин, об отсутствии границ. И в ней было такое понятие, как « культурный бульон». Оно нам очень понравилось, потому что совпадало с нашей деятельностью…

ЕК: …с тем, что мы говорим, как мы говорим, как мы выражаемся.

Игрушки из металлолома, найденного на бывшей оружейной фабрике // Фотографии предоставлены группой «Бульон»

ЛМ: То есть то, что вы делаете, это смесь разных дисциплин, медиа, тем?

НВ: Это смесь наших размышлений. Есть идеи, которые мы обрабатываем вместе настолько, что уже не знаем, кто автор. В проекте «Штангисты», например, нет границы, потому что мы, правда, думали, что мы штангисты, это была часть нашей жизни.

ЕК: Появилась тема спорта, которой никто из нас не занимался, мы придумали работу и решили, что мы штангисты на это период. У нас были очень хорошие тренеры, они нас посвятили в свои правила, – например, что нельзя переступать через штангу. Первое время мы не могли это запомнить, нас заставляли возвращаться, в общем, мы вошли в этот мир так, что теперь можем говорить со штангистами на равных.

НВ: Так, что нам было очень тяжело выходить из этого.

ЕК: Мы потом еще долго ходили в гости к тренерам, чтобы им рассказывать, какие у нас результаты.

НВ: Я увидела штанги на барахолке и еле удержалась, чтобы не подойти и не поднять одну.

ЕК: Нам нужно было сделать презентацию группы, и одна художница, Кристина Какабадзе, позвала нас в свою квартиру, это была её мастерская в старом городе. Когда мы ее увидели, мы решили, что будем есть бульон. В этой мастерской было одно большое пространство и другое поменьше, и мы поставили стол так, чтобы нельзя было перейти из одной комнаты в другую. Получилось, что там, где мы сидели, было освещение, а там, куда заходили зрители, – нет, они видели только этот витраж, это было похоже на «Тайную вечерю», но они могли зайти и сесть напротив. Дверь была приоткрыта, но не все понимали, что они могут войти внутрь.

НВ: Был страх, потому что было очень красиво. Но в какой-то момент люди начали заходить.

ЕК: Им казалось, что мы будем о чем-то говорить во время трапезы.

НВ: Мы говорили, но это были обычные разговоры.

ЛМ: Как у вас происходит процесс формирования и обсуждения идей для перформансов?

НВ: У кого-то появляется идея, мы встречаемся и начинаем обсуждать.

ЕК: И получается совершенно другая работа.

НВ: С аэробикой было тоже так. Появилась идея, потом мы год думали, делать или не делать, потом еще год мы это делали.

Группа «Бульон», перформанс «Штангисты», 2011 // Музей современного искусства, Лейпциг, Германия, в рамках выставки Imago // Фотографии предоставлены группой «Бульон»

ЛМ: «Аэробика» была сделана специально для Венеции?

ЕК: Нет, он был сделан задолго.

НВ: Тогда шла подготовка выставки стран Восточной Европы в Белостоке (2011–2012 год), в Тбилиси приехала польский куратор Моника Шевчек (Monika Szewczyk), а наша работам как раз участвовала в фестивале Artisterium. Она увидела нашу работу untitled, которую мы сделали совместно с Ингмей Дюан на Артистериуме 2012 году и которую считаем кошмарной, и решила с нами встретиться. Она была в восторге и разрешила делать все, что мы хотим, даже описание проекта не попросила. Описание мы отправили за неделю до открытия. Также было и с «Арт Проспектом», мы боялись, что от нашей работы откажутся.

ЛМ: Имел ли значение контекст Венецианской биеннале?

ЕК: Мы должны были делать другую работу, но в итоге получилось, что в «Камикадзе-лоджии», которую построил Гиа Сумбадзе, ее сделать нельзя.

НВ: И мы в принципе не хотели ее делать.

ЕК: Мы предложили «Аэробику». Тем более что она отлично ложилась на тему «Последние двадцать лет в Грузии». Самое большое явление этого периода связано с тем, что все массово ринулись в религию, наверное, это искренне и связано с большими переменами в нашей жизни. Посреди Тбилиси есть большая новая церковь, собор Троици, и мы иногда шутим, что нам нужно сделать там перформанс, и нас либо там же похоронят, либо придется оттуда бежать.

ЛМ: У нас тоже вряд ли получится сделать такой перформанс. В этом настроения обычных граждан похожи.

ЕК: Да, похожи, просто наши власти не дают им проявлять агрессию, но, тем не менее, они могут устроить массовый погром. Например, в день защиты прав меньшинств, 17 мая, должен был состояться небольшой митинг – человек тридцать должны были просто пройтись по Руставели. Вместе с ними вышла вся наша патриархия с патриархом во главе, а за ними вышли тысячи грузинов – чтобы избить этих активистов. Полиция, конечно, сделала кордон, но за ним стояли священники. Священников 200 в первых рядах. Некоторых задержали.

НВ: А на следующий год патриарх объявил 17 мая Днем семьи. В этом году мы показывали «Аэробику» в Брюсселе, я думала, что это проблема постсоветских стран, но, оказалось, что нет. Мы делали перформанс два раза: первый – на месте, где год назад убили евреев, во второй – возле мечети. Мы подписали договор, что в случае чего, мы должны просто уйти, с нами были волонтеры, которые должны были нас увести.

ЕК: Это был восточный, мусульманский район. Мы делали перформанс на протяжении двух часов, и могли бы разозлить достаточное количество мусульман, но этого не произошло. В какой-то момент подошел мулла и сказал, что наш перформанс – это здорово, спросил, кто мы такие и пригласил нас в мечеть. Неожиданно. Такие повороты бывают.

НВ: Там еще были студенты, которые делали интервью. Я спросила у них, что говорили о перформансе люди. Оказалось, что им понравилось, потому что, по их мнению, через наш перформанс все религии воссоединились в одном.

ЕК: Жесты адаптированы под спортивные, но все-таки это религиозная аэробика, а не молитва.

Перформанс «Религиозная аэробика», в рамках грузинского павильона на Венецианской биеннале, 2013 

ЛМ: Расскажите, как проходят ваши выставки в Грузии. Наверное, вы слышали, что у нас недавно разгромили выставку скульптур Вадима Сидура в «Манеже». У вас происходит что-то подобное?

НВ: То же самое. Несколько лет назад на улице Манташевские ряды, где находится Сиони, один из кафедральных соборов, некогда самый большой, делали музыкальный фестиваль, который также был связан и с Хэллоуином. Тогда все разломали

ЕК: Это было лет восемь назад, но теперь все немного изменилось. Хэллоуин празднуют в школе. Раньше в Грузии была такая организация – «Объединение православных родителей». Приходили такие огромные мужчины, громили то, что им не нравилось. На телеканалы приходили, выставки тоже громили. Потом их осудили и расформировали.

НВ: Проблема в том, что люди не понимают и не хотят понимать – не хотят читать тексты. Ведь наша критика – это не критика в негативном или позитивном ключе, а анализ, это попытка задать вопросы, на которые мы не можем ответить. Ситуация схожа с вашей. Мы, кстати, были на митинге в защиту сбитого горельефа Мефистофеля.

ЕК: У нас нет экстремистского активизма со стороны религиозных. Но они имеют очень большое влияние на массы. Патриарх – самый большой авторитет в стране, выше, чем президент или премьер-министр.

НВ: Но главное отличие, что наша полиция на стороне людей и на стороне закона. У нас провели хорошую реформу при Мише (Михаиле Саакашвили – прим. ред.), у нас нет коррупции.

Но на памятники все-таки могут покушаться. Взорвали самый старый рудник в мире, который был в Казрети, хотя даже патриарх был на стороне протестующих. Потому что золото, потому что деньги. Хотя мы выиграли судебные процессы. Но они за день тихо подписали столько документов и утром взорвали этот рудник, никто даже не успел отреагировать. Но проблема не только в памятнике, там живут люди, а добыча золота – это еще и экологическая проблема. Это такое красное пятно, которое им теперь не отмыть. Они ожидали, что взорвут и мы забудем. Но нет, мы сейчас даже делаем работу на эту тему.

ЛМ: Получается, ваши работы критикуют актуальную действительность.

ЕК: Они достаточно социальны или политичны.

НВ: Критика – это анализ. Мы анализируем, мы задаем вопросы вам, себе, пытаемся отвечать, смотреть с разных сторон, стараемся понять. Хотим, чтобы эти вопросы задавали люди. В Петербурге к нам подошла женщина и спросила, что мы делаем. Я спросила ее, что она сама думает на этот счет. Помню в студенческое время, была дисскусия с Иоселиани, на которой его спросили про момент, когда главный герой какого-то из его фильмов заводит часы, и прокомментировали, что иногда людей хочется завести так же, как и эти часы. На что Иоселиани сказал что-то вроде: «Я об этом не думал, но этот вариант мне нравится, и я беру его себе». Важно, что ты можешь не вкладывать какой-то смысл в свою работу, но он появляется и тоже становится твоим.

ЛМ: Каково в целом делать социальные и политические проблемные работы в Грузии?

НВ: Очень интересно. Последние годы активисты и разные организации начали применять художественные формы в своих акциях, раньше журналисты даже не знали слова «перформанс», а сейчас они только и говорят о нем, люди начали его понимать. Мы делали много работ, связанных с активизмом, были вовлечены в эти процессы: в защиту животных, в защиту культуры…

ЕК: Потому что проблем на самом деле много, и мы имеем право о них говорить. И нас за это нас не посадят, не увезут в милицию ни на полчаса, ни на два. В этом у нас абсолютная свобода. Находишь площадку, с которой ты хочешь сотрудничать, или публичное пространство. Конечно, главное, чтобы не портили государственное имущество.

НВ: Мы можем говорить об этих проблемах в форме перформанса. Мы делали работу с художником старшего поколения Коте Джинчарадзе. Мы тогда вернулись с места, где взорвали рудники (тогда они еще не были взорваны), и нас попросили сделать акцию. Я вспомнила работу Коте, которую он делал в 1990-х, – месил воду в ступе. Я попросила его повторить его эту акцию в большем масштабе, чтобы был не один он, а пришли и другие люди. Несмотря на холод и дождь, людей было много, они принесли ступы и участвовали в общем процессе.

Этот памятник стал политической темой. Об этом знают все. Я думаю, что это уже шаг. Это важно.

ЕК: Это уже большое достижение.

Kamikaze-Loggia

Грузинский павильон на 55-й Венецианской биеннале – «камикадзе-лоджия», спроектированная архитектором Гией Сумбадзе // Фото: blog.artinfo.com

ЛМ: С помощью своих работ вы инициируете дискурс.

ЕК: Да, безусловно.

НВ: Если ваша тема с Мефистофелем станет актуальной, это уже будет большой шаг.

ЛМ: Вы ведь работаете не только в жанре перформанса?

ЕК: Не только, но в основном.

НВ: Получилось, что мы нашли форму, в которой лучше всего можем высказаться.

ЕК: И потом нас шестеро. Когда мы делаем инсталляции или объекты, это ужасно усложняет процесс. Ничего не выходит, и мы не получаем никакого удовольствия.

НВ: Когда ты участник, ты отдаешь энергию и получаешь. Однажды, во время перформанса «Тоннель» мы не видели зрителей, не было никакой коммуникации. Это была депрессия.

Зураб Киквадзе: И потом мы увидели фотографии.

ЕК: Да, оказалось, что было много людей, что им было очень интересно, что некоторые заходили в пространство по несколько раз, чтобы понять вообще, куда они попали.

НВ: Это было пространство, вокруг которого был туннель. В стенах были глазки, через которые можно было наблюдать, что происходит внутри. Люди заходили в туннель, и чем глубже они спускались, тем ниже становился потолок. В конце им приходилось становиться на колени, после чего они могли выйти. Главное было в том, что люди, оказываясь в интересном для них пространстве, готовы были подчиниться системе, встать на колени. Многие этого даже не замечали, потому что интерес к происходящему внутри перевешивал.

ЕК: А внутри туннеля – ничего, только «Бульон», участники которого сидели и ничего не делали.

ЛМ: Вы говорите, что вам всегда важно услышать мнение зрителей…

ЕК: Мы подходим и спрашиваем, к нам подходят и спрашивают, мы разговариваем, мы всегда очень открыты, всегда со всеми говорим. На «Арт Проспекте» к нам подходили и говорили, что все хорошо, что все понятно. Оказалось, что каша была вкусная, но с привкусом дымка. Казалось, что мы специально делали ее чуть подгорелой, но это не так. В этом момент хэппенинга. Мы всегда открыты для того, что ход событий может поменяться.

НВ: Направление всегда меняется, и ты никогда не знаешь, как.

ЕК: Нам это нравится – любая деталь, которая вышла не так из-за нас или из-за зрителей. Такая невышедшая деталь порождает контекст, и ты начинаешь его прослеживать, находить добавочные смыслы, которые ты не вкладывал, это очень круто.

НВ: Кстати, в этом перформансе было важно, что Калашников и газ должны были быть российского производства.

ЛМ: Есть ли какая-то работа, которая, на ваш взгляд, характеризует «Бульон»?

НВ: «Аэробика» нам, конечно, надоела. У меня есть друг, художник Али Гасанов, перформер. Он показывал один свой перформанс в Азербайджане 17 раз, в конце концов, он начал издеваться над этим перформансом. Его, конечно, достала эта работа. Так вот: нас достала «Аэробика».

Работа «Штангисты» нам нравится. Есть еще несколько квартирных выставок, которые нам очень нравились, одна любимая – та, которую мы делали в Армении, в Иджеване, в жилом доме. «Каша из Калашникова», которую мы сделали на «Арт Проспекте», нам реально нравится. Мы только вчера это поняли.

Группа «Бульон» Apartment #5, 2010. Иджеван, Армения // Фотографии предоставлены группой «Бульон»

ЛМ: А что за квартирная выставка в Армении?

НВ: Иджеван при Советском Союзе был очень туристическим – это очень красивый город на границе Армении и Азербайджана. Мы сделали работу в одном жилом доме: поменяли направление дверных глазков, то есть не хозяева могли видеть, кто к ним пришел, а наоборот. В Армении коридор – это главная комната. Вообще, что нам показалось интересным в Петербурге, – это ощущение важности происходящего с городом. Людям важно, чтобы в городском пространстве было красиво, чтобы памятники не рушили. В Грузии, в Армении этого нет. Эта работа в Армении была о грани публичного и приватного: ты видишь город, грязный, разрушенный, и не понимаешь, как люди там живут, и заглядываешь в комнату, уютную, красивую. Но самое интересное было то, что в этом корпусе было 36 квартир, и 16 или 17 из них пустовали – в городе нет работы, люди уехали работать в Россию. Эта работа включала sign system – на каждом этаже было четыре знака: согласился, отказался, пустует, не понял нас. Лифт там, конечно, не работал, нужно было подниматься по лестнице. На каждом этаже по четыре квартиры. На каких-то этажах было отмечено, что согласились все, на каких-то – либо никто не живет, либо жильцы не захотели участвовать.

ЕК: Получилось небольшое исследование того, как живет город. Хотя больше половины города там не живет.

НВ: В какой-то момент, когда мы сидели во дворе и в дом начали приходить зрители, и я поняла, что это хорошая работа. Была такая уверенность, что работа получилась.

ЛМ: Часто возникает такое чувство?

ЕК: Нет, такое абсолютное удовлетворение и понимание, что все вышло, бывает редко.

НВ: С «Аэробикой» была катастрофа. Мы не знали вообще, как это будет.

ЕК: Мы много раз делали ее в разных странах и каждый раз что-то в ней меняли, чтобы искать, чтобы найти удовлетворение. Она всегда разная. Последний раз в Брюсселе мы делали ее пять часов подряд с перерывом всего на полчаса. Когда время уже перевалило за шестой час, мы впали в какой-то транс, мы перестали чувствовать тело. Изначально эта работа была об этом, что можно и через физкультуру уйти в духовность. И молитва, и поклон земной – это часть медитации, это та вещь, которая вводит человека в транс. Ты столько раз наклоняешь голову, что у тебя начинается головокружение. Этот эксперимент провалился, потому что мы никогда не молились в процессе. Но в Брюсселе мы все-таки вошли в транс, и под конец я поняла, что могу вообще не останавливаться, наверное, пока не потеряю сознание. Тело двигалось само, мысли были совершенно ясными, не было никакого помутнения. Вернее, оно уже прошло, и я вышла на совершенно другую стадию физического и мыслительного процесса. Но не духовного, к сожалению, к духовному мы все-таки не подошли. Хотя неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы мы не остановились.

IMG_5371

Группа «Бульон», перформанс, 2015. Вторая триеннале современного искусства в Тбилиси // Фотография предоставлена группой «Бульон»

ЛМ: «Штангисты» – это было такое же испытание?

ЕК: Однажды, когда мы показывали этот перформанс в Праге, мы были неподготовленными и упали со штангой. Это опасно, может тебя поломать. Лучше не тягаться со штангой просто так. Нам это говорили, объясняли… Ната не могла поднять штангу на тот момент.

НВ: Потому что я была беременна, но это тоже часть работы. Я говорила на одной из дискуссий на «Арт Проспекте» про стандарты, которые, с одной стороны, ставят под вопрос то, насколько возможно за короткий срок достичь каких-то результатов (спорт в этом смысле сравнивался с политикой: как можно быстро войти в Евросоюз или НАТО), а с другой – насколько правильно, что какие-то гегемонные организации предъявляют одни и те же стандарты совершенно разным странам с разной культурой, разным уровнем жизни, ресурсами. Я не могла поднять штангу, потому что была беременна, не потому, что я не хочу, не могу или не умею…

ЛМ: Над чем вы работаете сейчас?

ЕК: Мы собираемся поехать в ноябре в Австралию.

НВ: Мы недавно показали работу на Триеннале в Тбилиси. Она как раз посвящена этой истории со взрывом рудника в Сакдриси, те, кто взорвали, думают, что эта тема закончилась, а мы хотим поднять ее снова. Сейчас – это самый экологически зараженный регион Грузии. Мы привезли оттуда картошку и продавали ее на Триеннале.

ЕК: Мы написали, из какой земли, из какой почвы она приехали, какой водой она орошались, – все это химически вредно. Этот район аграрный, в Тбилиси привозят много овощей и фруктов оттуда, и это не регулируется министерством здравоохранения.

ЛМ: Какой эффект был от перформанса на Триеннале? Какая была реакция у публики?

НВ: Я могу сказать, что мы довольны этой работой. Тот мэссэдж, который мы хотели донести до публики, дошел. Некоторые после прочтения текста отказались покупать продукты, но тех, кто читал текст и результаты многочисленных анализов, понимал, что это экологически-плохой продукт и все равно покупал, было намного больше.

ЛМ: А в Австралии чем вы будете заниматься?

НВ: Мы будем делать книгу вместе с другими художниками для детей. Это очень интересно, потому что у нас у самих дети. Это один проект, а второй – это опять «Аэробика», с которой нас пригласили.

ЕК: С детьми мы тоже должны будем сделать перформанс, наверное, будем вместе с ними делать бульон.

Группа «Бульон», работа в рамках симпозиума «Аланика. Метод эксперимента», 2015 // Фото: Елена Ищенко

Добавить комментарий

Новости

+
+
13.11.17
19.10.17
16.10.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.