#Уральская индустриальная биеннале

Жоан Рибас: «Смотреть за теми, кто смотрит»

655        0        FB 0      VK 14

Куратор 4-й Уральской индустриальной биеннале современного искусства и главный куратор музея современного искусства Серралвеш в Порту — о необходимости художественной критики, ответственности искусства в публичном пространстве, технологиях и языке

24.01.17    ТЕКСТ: 
Жоан Рибас // Фото: Filipe Braga

Жоан Рибас // Фото: Filipe Braga

Валерий Леденёв: Вы активно публиковались как критик, ваши тексты выходили в журналах Artforum, Mousse, Afterall, Artnews, ArtReview и многих других. Как бы вы оценили роль критики в современной системе искусства? Роль куратора и роль критика для вас — это разные ипостаси?

Жоан Рибас: Мои отношения с современным искусством начались с публикации критических текстов: лучшим способом понять работу было про нее написать. Непосредственной реакции на увиденное нужно дать «отлежаться», развиться во что-либо. До сих пор убежден, что лучший способ смотреть на искусство – это писать про него.

Когда видишь работу, задействуются разные модальности переживаний: интеллектуальные, этические и политические. В какой-то момент они схлопываются, и приходится заново распаковывать эти слои. Если ты танцор, ты «протанцовываешь» свои идеи, пишешь картины — прорисовываешь. Я же лишён подобных талантов, и должен продумывать и развивать идеи в тексте.

В опыте современного — и не только современного — искусства меня интригует желание коммуницировать с другими, которое оно пробуждает. «Ты должен это увидеть, послушать, прочесть», — в сущности, это очень простой импульс разделить свой опыт с другим, который зарождается при встрече с произведением. И мне кажется, искусство становится идеальным проводником для такой коммуникации.

Но для меня важен и публичный аспект, связанный с художественной практикой и критикой в искусстве. Опубликовав текст, я могу поделиться опытом встречи с чем-либо. И о том, что я увидел в Москве, рассказать живущим в сотнях миль отсюда. Это уникальная возможность, и она меня волновала с самого начала.

ВЛ: Как куратору, нужна ли вам критика и критические тексты?

ЖР: Как известно, в XIX веке критик был влиятельной фигурой и играл роль арбитра. Он был стражем у ворот хорошего вкуса и одновременно истории искусства. Идея, предстающая сегодня вопиюще недемократичной.

В современную эпоху произошел сдвиг в динамике власти. Сегодня рынок определяет, что интересно и важно и что подлежит историзации. Но критика и письмо об искусстве все равно остаются значимыми, даже утратив функции контроля. Ведь критика — это выражение интеллектуального и психологического переживания искусства, а также знания, которое получаешь, размышляя о работах или описывая их.

Примеры из практики показывают, что критика сегодня по-прежнему влиятельна. Она уже не функция власти и контроля, но возможность распространения знаний. Львиная доля наших представлений о происходящем в мире исходит от текстов, написанных об этих событиях. Это важно, об этом не следует забывать.

Историю современного искусства мы сами пишем каждый день, и делаем это в двух направлениях. С одной стороны, двигаясь вперёд и создавая материал, который историзируется, а, с другой, оглядываясь назад в попытках увидеть, что происходило с искусством в 2000-е, 1990-е, 1980-е и пр. Писать историю таким образом намного важнее, чем просто опубликовать плохую рецензию, которая якобы может на что-то повлиять.

Меня интересует динамика сил в художественной практике и отношение к знанию, которое она порождает. Что остается на поверхности, а что исчезает? Возьмем, к примеру, язык. В мире искусства это по преимуществу английский, определенными путями достигший гегемонии. С другой стороны, слова в языках имеют род, и это влияет на динамику гендера. Для меня все это разные платформы. Важно не просто, о чем ты пишешь, но с какой позиции говоришь, и как распространяется твое высказывание.

ВЛ: В завершение разговора о критике – что вы сами читаете и какие тексты вам кажутся важными?

ЖР: Я читаю практически всё. Есть, конечно же, вещи, которые совсем не симпатичны – например, формат «фейковых новостей». Но я стараюсь не вешать ярлыков и не строить иерархий. Принципиально, лишь чтобы вещи как-то соотносились с реальностью. И в этом смысле всегда есть информация, которую важно не упускать.

Недавно мне подарили зин, который рассказывал о городе, где я был и где сделали этот зин, и я был ему очень рад. Но при этом я сам нередко возвращаюсь к текстам более классическим. Например, статья Розалинд Краусс о Поллоке — это что-то невероятное! Сквозь этот текст я вижу вещи, которые иначе не увидел бы никогда. Или тонкие, блестяще написанные тексты Хито Штейерль, очень точно описывающие положение дел в современной культуре. И одновременно с этим запись в блоге о том месте, где я никогда не бывал, может быть не менее захватывающей. Интересно сочетание всего этого.

По-настоящему я не люблю тексты, рассказывающие, каким должно быть искусство. Ничего не имею против, если кто-то делится мнением о смысле той или иной работы. Но дидактическую, нормативную и, по сути, модернистскую позицию я просто терпеть не могу.

Мне доставляет удовольствие наблюдать за тем, как кто-то смотрит на искусство. Смотреть за теми, кто смотрит, и что происходит в этот момент. Я не могу залезть в вашу голову и увидеть мир вашими глазами, но могу слушать, могу читать.

Serralves 2015 Can the Museum be a Garden photo by Filipe Braga © Serralves (1)

.

Serralves 2015 Can the Museum be a Garden photo by Filipe Braga © Serralves (3)

.

Serralves 2015 Can the Museum be a Garden photo by Filipe Braga © Serralves (4)

Может ли музей быть садом? Куратор Жоан Рибаc // Can the Museum be a Garden, Serralves Museum, 2015 // Фото: Filipe Braga © Serralves

ВЛ: Находит ли это отражение в вашей кураторской практике? Вы могли бы описать вашу кураторскую позицию?

ЖР: Моя работа — заботиться о публичной жизни искусства. Я работаю с коллекцией конкретного музея — музея Серралвеш в Порту — и должен быть уверен, что её публичная жизнь будет долгой, насколько это возможно. С одной стороны, я отвечаю за хранение и реставрацию вещей. Но как куратор я должен обеспечить им правильный контекст, возить на выставки, следить за тем, чтобы их правильно экспонировали, за отношениями, что возникают между ними и зрителями, за тем, какое знание из этого рождается.

ВЛ: С чем конкретно вы работаете в искусстве как куратор?

ЖР: Как ни странно, мне сложно ответить на этот вопрос. Есть известная история про одного американского судью, которого спросили определение порнографии, и он ответил, что у него его нет, но он узнает её, когда увидит. В определённом смысле это и мой подход. Моя ответственность — быть открытым и осознавать, что, если относительно работы сложилась известная точка зрения, в восприятии людей всегда возможны переключения и сдвиги.

ВЛ: То есть вы не стремитесь дать чётких определений вашим занятиям?

ЖР: Как раз наоборот. У меня есть и отчётливое понимание того, что меня интересует, и этические представления о жизни искусства в публичном пространстве.

Опыт восприятия искусства не то же самое, что чтение романа. Это опыт не одиночества, но совместности, социальной жизни, разделяемой с другими. Он происходит в пространстве: в пространстве и времени объекты рассказывают нам истории. Моя кураторская практика в некотором смысле и есть способ рассказывать истории. Выдвигать аргументы, создавать сценографию и хореографию, позволяющую писать текст в пространстве.

Но меня волнует также пересечение искусства с другими дисциплинами. С наукой и технологиями, с которыми история искусства связана самым интимным образом.

ВЛ: Но судя по выставкам, которые вы делали, речь не идёт просто о сайнс-арте?

ЖР: Нет, не идёт. Чтобы пояснить, приведу пример. Знаете, в чём отличие американской космической программы от российской? Американцы потратили миллионы долларов на изобретение ручки, которой можно писать в космосе. А что сделали русские? Стали использовать карандаш. Вот это я и понимаю под технологией.

Первый манифест сюрреализма был опубликован в 1924 году. В том же году Луи де Бройль написал свою диссертацию о квантово-механических волнах, высказав идею, что вещи могут одновременно быть и волнами, и частицами. Но об этом же говорилось и в манифесте сюрреализма! Между этими событиями есть структурная связь, это не было случайностью.

Когда Галлилей смотрел на луну и пытался понять, что представляла собой ее поверхность, оптики его телескопа было недостаточно, чтобы отличить кратер от других объектов. И что он сделал? Обратился к светотени. Он умел рисовать и знал, что если свет падает на предмет, возникает тень. А если объект вогнутый, тень ложится иначе. Изучая эти феномены, он создал карту Луны, базируясь на знаниях, полученных из искусства. Хотя и телескопы он тоже делал мастерски.

Роберт Смитсон ещё давно постулировал существование пятигранных кристаллов, которые при его жизни не были известны. Их обнаружили только недавно, и их открывателю в 2011 году была присуждена Нобелевская премия. Наука и искусство, в сущности, решают одни и те же проблемы.

Serralves 2015 Under the Clouds installation view by Filipe Braga jpg (6)

Под облаками: от паранойи к цифровому возвышенному. Куратор Жоан Рибас // Under the Clouds: From Paranoia to the Digital Sublime. Serralves Museum, 2015 // Фото: Filipe Braga, Serralves

Serralves 2015 Under the Clouds installation view by Filipe Braga jpg (4)

Serralves 2015 Under the Clouds installation view by Filipe Braga jpg (5)

.

ВЛ: Как это связано с вашей концепцией Уральской биеннале в Екатеринбурге?

ЖР: Узнав тему биеннале «Новая грамотность», я решил сосредоточиться на трех проблемных областях. Я задумался над тем, как искусство помогает понять и постигнуть перемены в современном обществе. Как может оно сформировать новые формы грамотности в условиях физических и технологических изменений сегодняшнего дня? Грядущая биеннале будет четвертой по счету, а эпоха, в которую мы живём, считается эпохой четвертой промышленной революции. Мы в целом грамотные люди, особенно в вопросах технологий. Но в Португалии до сих пор есть те, кто не умеет писать и читать, но пользуется мобильным телефоном. Это и есть новые формы грамотности, и это безумно интересно.

Здесь важны три темы. Одна из них — «Изображение как свидетель», как я ее сформулировал. Роль изображения сегодня — быть очевидцем современности. Картинками можно манипулировать при помощи фотошопа, но они все равно остаются свидетелями. Они могут помочь доказать что-либо, подобно записи с видеорегистраторов, используемых в России. Или мы сами можем смотреть на нечто посредством изображений. Вспомните толпы туристов, снимающих в музеях и видящих работы лишь в объективе, а не в реальности.

Другая тема — «Хореография капитала». Как изменения в характере труда в постиндустриальную эпоху отражаются на нашем теле и его движениях? Биеннале откроется в здании бывшей фабрики, ставшей арт-площадкой. Мы идем не работать на фабрике, а смотреть на нее. Или возьмите труд мигрантов приезжающих на сезонные работы, преодолевая огромные расстояния. Существуют движения, которые нам навязываются в рамках более крупной хореографии капитализма.

Третья тема — это постоянное присутствие языка. Даже опосредованная образами экранная культура нуждается в наличии текста. Пока что у нас не существует системы, основанной единственно на изображении. Конечно же, существуют пиктограммы вроде значок «Не курить» и «Соблюдайте тишину», но и они семантичны по своей природе.

ВЛ: Вы говорите о тематических разделах, которые будут отражены и в пространственном построении выставки?

ЖР: Нет, иначе получилось бы скучно. В идеале должны быть работы — констелляции идей, совмещающие все три перечисленные позиции. В эти смысловые пространства нельзя будет зайти физически, но их можно будет ощутить как организующий идейный принцип.

Serralves 2015 Under the Clouds installation view by Filipe Braga jpg (1)

Под облаками: от паранойи к цифровому возвышенному. Куратор Жоан Рибас // Under the Clouds: From Paranoia to the Digital Sublime. Serralves Museum, 2015 // Фото: Filipe Braga, Serralves

Serralves 2015 Under the Clouds installation view by Filipe Braga jpg (2)

Serralves 2015 Under the Clouds installation view by Filipe Braga jpg (3)

ВЛ: Каковы ваши впечатления от российского искусства?

ЖР: Это не первый мой визит в Россию, я уже приезжал в 2012 году. По большей части я общался с представителями молодого поколения авторов, у которых, как мне показалось, невероятный уровень творческой энергии, а также самоорганизации. Люди просто говорят: мы это сделаем, а затем берут и делают! И я нигде не встречал цинизма, скуки и усталости. Все это по совокупности невероятно воодушевляет и вдохновляет.

А еще у вас совершенно потрясающее поколение молодых женщин-профессионалов, работающих в музеях, галереях и частных институциях! Их усилиями пейзаж современного русского искусства был буквально преображен. Возможно, это не тот имидж, с которым ассоциируется современное искусство в России. Но даже короткое время, проведенное в любой местной институции, подтверждает правоту этих слов.

Меня поражает та вовлеченность, которую я наблюдаю у представителей сегодняшнего российского искусства относительно вопросов экологии, колониализма, постсоветской исторической ситуации. Подобные языки еще относительно молоды здесь в России. Но они освоены с высокой степенью профессионализма и адекватности. В иной ситуации на это бы потребовалось больше времени. Меня воодушевляет историческая сознательность современного молодого российского искусства: его ориентированность на будущее и одновременно – укоренённость в истории. Можно думать о будущем, но не забывать при этом традиции и историю.

Добавить комментарий

Новости

+
+
26.09.17
25.07.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.