#Коллекционеры

Петр Ширковский: «Я всегда рассматриваю творчество через призму личности»

183        1        FB 0      VK 0

Один из исследователей одесского концептуализма и куратор о своем собрании

05.03.14    ТЕКСТ: 

Леонид Войцехов "Заре на встречу", 2006

Aroundart продолжает рассказывать о коллекционерах российского современного искусства. Для сегодняшнего выпуска Анна Краснослободцева поговорила с собирателем и одним из исследователей одесского концептуализма, куратором Петром Ширковским. 

Также Петр Ширковский снял уникальный фильм об одесском концептуализме «Розовый криминал». Вы можете купить экземпляр фильма в поддержку aroundart.ru

Анна Краснослободцева: Петр, расскажите, как вы начали коллекционировать? 

Петр Ширковский: Начал лет в 17, когда стал тусоваться с художниками. Еще в школьное время я понял, что мне интересно искусство и мне надо заниматься именно этим. С Гошей Острецовым мы делали журнал «Русские джунгли» о современном искусстве, это была еще доинтернетовская эпоха. Был такой случай: я снимал комнату на Сретенке, в Сергиевском переулке, в квартире, где жили немецкие журналисты. У них было множество разных произведений, принадлежавших человеку, которого я никогда не знал. Звали его Герд Церхузен, он жил в России, а в середине 90-х куда-то исчез. Он занимался старой фотографией, но в его коллекции была и живопись. Немцы через несколько месяцев уехали, и все оставили мне. Это было, пожалуй, первое мощное поступление в мою коллекцию. Сейчас, правда, из тех произведений уже ничего не осталось.

АК: А как долго у вас живут произведения? И есть ли какой-то принцип, по которому вы формируете свою коллекцию?

ПШ: Определенной системы коллекционирования нет. Идет время, меняются интересы, концепции. Сейчас у меня есть идея, связанная с моим исследовательским интересом к одесскому концептуализму 1980-х годов и к группе Инспекция «Медицинская герменевтика». Все последние приобретения возникают в контексте этого круга художников. Хотя раньше у меня все было менее системно. Произведений, которые у меня были 10 лет назад, не осталось.

В последнее время я развиваю идею обмена, поэтому многие меня сравнивают с коллекционерами старой гвардии: в советское время нельзя было продавать произведения, и ими просто менялись. Есть еще метод обмена «стенка на стенку», когда один коллекционер приходит к другому и меняет то, что видит у него на одной стене на то, что висит на стене у другого коллекционера. Скоро будем внедрять обменную цепочку из нескольких коллекционеров, по примеру обмена жилплощадью в совке, в таких цепочках могли участвовать десятки человек.

АК: «Стенка на стенку» выглядит немного странно. Понятно, когда коллекционеры обмениваются отдельными произведениями, чтобы дополнить свою коллекцию определенным образом, а какой смысл в этом методе?

ПШ: Меняться определенными произведениями – это слишком логично, так обычно все и делают. А «стенка на стенку» – такой шизофренический метод. Все происходит очень странно: ты думаешь, не обманут ли тебя, тот думает также, все сомневаются – выиграли они или прогадали. Иногда бывает много сомнений, а иногда все происходит четко, резко, без всяких колебаний. От случая к случаю.

АК: А с кем из коллекционеров вы менялись?

ПШ: Я недавно начал такую практику обмена. Менялся с Арычем (Артуром Церихом-Глечяном), у которого очень интересная коллекция андерграунда 80–90-х, требующая изучения. Менялся с Гришей Константиновым. Это молодой коллекционер, специализирующийся на гравюре Северного Возрождения, но он занимается и современным искусством. Гриша является моим любимым коллекционером в Москве, хотя мы постоянно ссоримся, в основном, из-за женщин.

АК: Одесский концептуализм – это все-таки уже прошлое. А собираете кого-нибудь из современных молодых художников?

ПШ: Конечно я собираю произведения моих друзей художников, по большей части я их получаю в дар. Еще теперь есть так называемые обменники: художники и коллекционеры приходят с произведениями в галерею и устраивают такой большой обмен. Идея хорошая, но, мне кажется, пока она не очень распространенная.

В начале своей искусствоведческой карьеры я занимался неоакадемизмом, даже организовывал несколько выставок: «Гипер–пупер» художника Виктора Кузнецова, «12 цезарей техноимперии» Юлии Страусовой. Сейчас у меня в коллекции есть видеоинсталляция Страусовой. Есть «Морозко забирает людей» (2004) Мамышева–Монро. Однажды я продал сразу 30 работ Владика. Это был странный случай: я тогда воспользовался своими коммуникативными способностями. Это были именно знакомые Владика, но они не могли с ним общаться – он был сильно в отлете. Я соблюдал меры предосторожности, не пускал его к себе домой, но мы с ним очень хорошо дружили.

Сейчас я вообще не задействую особых денег для формирования коллекции. Работаю нечасто, продавать мне тоже не хочется, проще поменяться. Хотя я продавал произведения, цены на которые потом вырастали в десять раз, и я жалел, что продал их. Я дружил с Тимуром Новиковым, и продавал его произведения по 200 долларов, но прошло немного времени, он умер, и теперь они стоят по 50 тысяч евро. Когда я тусовался в Петербурге, познакомился с Георгием Гурьяновым. У него уже тогда произведения стоили дорого, даже дороже Новикова. Недавно на «Сотбисе» его работу продали на 180 тысяч фунтов. Так что нужно вначале думать.

SONY DSC

На первом плане: рисунки Сергея Ануфриева «Черная подушка», 2013, «Сон», 2003; Владислав Мамышев-Монро «Морозко забирает у людей нового поп-героя С.Бодрова (младшего) в свои владения», 2003; на заднем плане: рисунки Леонида Войцехова, Владимира Федорова, Исидора Зильберштейна, живопись 1990-х годов

АК: Необходимо какое-то особое чутье, для того чтобы понять, что и когда продать?

ПШ: Для этого нужна и интуиция, и знание искусства, и этот комплекс разделить очень сложно. Даже если я тусуюсь с молодыми художниками, я понимаю, какие имеют потенциал, какие нет.

АК: Хотели бы вы коллекционировать не только российское искусство, но и, к примеру, западноевропейское?

ПШ: В первую очередь меня интересует личность художника. Я всегда рассматриваю творчество через призму личности. Так что общение с художником для меня обязательное условие. Все произведения, которые у меня есть, поступили или от самих или от других коллекционеров. Поэтому я и собираю только российское и украинское искусство. Если бы я жил в Западной Европе, то коллекционировал бы произведения там.

АК: Как вы храните произведения?

ПШ: В основном у меня все лежит в папках. Чаще всего я собираю графику. У меня есть живопись, но мало. Я практически от нее избавился, так как хранить ее неудобно: нужно натягивать холсты, реставрировать. А графику сложил в папку и все.

АК: А есть вещи, которые вам особенно дороги, и вы их никогда не продадите, не подарите?

ПШ: Нет. Такой привязки ни к одному из произведений у меня нет. Но если работ одного автора у меня 25, а другого всего одна, то, конечно, с единственным объектом расставаться сложнее. Но и тут все зависит от конкретной ситуации.

АК: А какое произведение вы бы хотели приобрести, получить в свою коллекцию, но пока это сделать не получается? 

ПШ: Я все время хочу что-то приобрести, все время есть какие-то идеи, мечтания, но они незначительны. Мир материального не основополагающий для моей психической системы, я свободен от этого. Все вещи, которые у меня были, несколько раз на протяжении жизни полностью утрачивались. Я попадал в какие-то дурацкие обстоятельства, которые, возможно, сам программировал. В такие моменты я был избавлен полностью от всего. Но книги и произведения искусства – это то, что само ко мне постоянно приклеивается с молниеносной скоростью. А больше мне ничего и не нужно. Одежду я не покупаю, только еду.

Я считаю, что вещи обладают энергией более долгой, чем человеческое тело, которое живет не больше 100 лет – кому сколько отведено. Вещи живут дольше, и они сами выбирают, где им храниться, с кем им коммуницировать. Не мы их выбираем. Особенно сильный энергетически материал – камень. Я бы очень хотел заниматься камнем. Не знаю, с чего начать, но в будущем планирую.

АК: Чем вы сейчас занимаетесь?

ПШ: Сейчас я готовлю выставку в Киеве из произведений моей коллекции. Осенью съездил в Киев, и познакомился там с молодыми художниками. Мне понравились работы Никиты Кадана, Анатолия Белова, группы «Синхродогз». Кадан и предложил мне сделать выставку об одесском концептуализме. Между Киевом и Одессой есть элемент противостояния, поэтому в Киеве с этим направлением почти не знакомы, там ориентируются на топ-10 самых дорогих украинских художников. А одесские художники либо в эмиграции, либо в андерграунде, они совершенно не востребованы. Но я решил поставить все точки над «I» в истории современного украинского искусства, рассказать, что многое возникло не в Киеве, а в Одессе, хотя одесские художники, конечно, гораздо ближе к московским, чем к киевским, у которых своя классная живописная школа (Александр Гнилицкий, Голосий Олег).

Одесский концептуализм возник в конце 1970-х, я начал его исследовать и понял, что материалов по нему очень мало. Лет 10 назад я поехал в Одессу и стал искать Леонида Войцехова, лидера концептуалистской группы. Найти его было очень сложно, потому что он был в «залипоне». Но мы познакомились, подружились. У меня на стене висит его рисунок – «Не теряйте меня из виду» (2003). Он и положил основу моей коллекции одесского концептуализма. Потом я стал чаще ездить в Одессу, познакомился с другими представителями этого направления. Владимир Федоров жил в Одессе до середины 80-х, его вклад в развитие концептуализма очень мощный. Он считается изобретателем этого направления. Федоров и его одноклассник Алексей Коциевский еще в школьное время что-то изобретали, делали концептуалистские акции, не зная, что происходит в мире, что есть, например, московский концептуализм. В начале 80-х годов Федоров познакомил Сережу Ануфриева с Войцеховым, образовалась некая группа, вокруг которой собрались и другие художники: Чацкин, Лейдерман, группы «Мартынчики», «Перцы». Были там и скульптор Дмитрий Нужин, и Алексей Музыченко, и Андрей Маринюк. В конце 80-х все эти художники переехали в Москву, в сквот в Фурманном переулке, там был целый дом художников. Все эти одесситы стали работать уже самостоятельно. «Мартынчики» стали выставляться у Гельмана. Сергей Ануфриев, Лейдерман и Павел Пепперштейн создали группу «Инспекция «Медицинская герменевтика»». Потом Лейдерман вышел их этой группы, в состав группы вошел Владимир Федоров (Федот). В 1993-м году они даже представляли Россию на Венецианской биеннале. Это значимая группа для истории искусства. В середине 90-х Пепперштейн и Ануфриев написали роман «Мифогенная любовь каст». Но к началу 2000-х годов эта группа тоже распалась.

АК: А вы собираете именно одесский период или и то, что они делали в Москве?

ПШ: Конечно, в идеале мне бы хотелось собирать то, что они делали в прошлом. Но в моей коллекции есть и современные работы, и старые, 80–90-х. Много Войцехова, Федорова, Ануфриева. Я предполагаю сделать выставку в Киеве и на «Манифесте» в Петербурге по истории этой группы.

АК: А где будет проходить выставка?

ПШ: В галерее «Клозер». Для выставки я также делаю видеоинтервью с художниками. Меня в последнее время захватил жанр кинодокументалистики. Я раскапывал одесский архив несколько лет, и однажды нашел несколько картин художника Сени Узенькие Глазки. Не могу сказать, что мне были симпатичны личность и творчество этого автора, но в какой- то момент мистическим образом ко мне поступила информация о нем. Это был знаменитый одесский вор, эта кличка – его воровское погоняло. Его еще иногда называли Сеня Головные Боли. В Одессе всегда присутствовала криминальная эстетика. Леня Войцехов очень много рассказывал мне о жизни этого Сени, я записывал все на видео. Не для фильма, просто для архива. Это было явно интуитивное прозрение. А через несколько лет мне стал звонить незнакомый дедушка, Ленин знакомый – Гера Бенькович. Он просил, чтобы я посмотрел, как работает его сайт («Первое всемирное еврейское телевидение»). Звонил он часто, и я уже не знал, о чем мне с ним беседовать. И вот я ему рассказываю, что снимаю фильм о Сене Узенькие Глазки в полной уверенности, что Бенькович даже не знает, кто это такой. А он неожиданно говорит мне: «Приходи ко мне, у меня есть с ним часовая съемка». Дело в том, что Бенькович в 1989-го году купил камеру (которая тогда стоила как четыре автомобиля), пошел на выставку и все снял. Это была выставка группы «Боли», туда входили Фарид Богдалов, Жора Литичевский и Сеня Узенькие Глазки. Я приехал к Гере, взял у него этот диск, спросил, можно ли перемонтировать видео, но он не разрешил. Через год я все-таки перемонтировал эту запись, позвонил Гере, и на этот раз он разрешил мне делать с ней все что угодно. То есть до этого он был невероятно активен, а после того, как отдал запись, полностью отстранился, как будто выполнил свою миссию. Какая-то мистическая история. Три года назад я выпустил фильм про Сеню, выложил его в интернет. Фильм называется «Розовый криминал». Несколько раз показывал его, вот в ГЦСИ 28 марта будет еще один показ.

АК: Коллекционирование для вас – это дело личное или общественное? 

ПШ: Коллекционирование для меня исключительно личное дело, общественного в этом вообще нет.

АК: А как же выставки? Раз вы занимаетесь их организацией, значит, вам важно донести информацию об искусстве до людей.

ПШ: Я начинал как куратор, а теперь курирование превратилось в побочную деятельность моего коллекционирования. В принципе можно было бы и не выставлять свои произведения, но в случае с последней выставкой я хотел поднять рейтинг одесских художников, которых вспоминают редко.

АК: Не хотите передать в музей какие-то важные вещи, сделав их тем самым доступными более широкому кругу людей?

ПШ: Нет. Я уверен, что находясь у меня, произведения более доступны, чем в музее. Я адепт салонной культуры, ко мне всегда приходит много людей. Я понимаю, что эти люди лучше воспримут искусство, если посетят мой дом, и не музей.

АК: Но ведь далеко не все о вас знают.

ПШ: У меня много друзей. У меня читают стихи, иногда даже устраивают концерты. Я раньше работал в музейном совете Академии наук, тогда узнал, что в Москве много домов-музеев, есть даже кабинеты-музеи ученых, о них мало кто знает. В них вообще никто не приходит, а там находятся многомиллионные шедевры. Я думаю, что благодаря салонной культуре популяризация гораздо более эффективна. Важно ведь еще и потусоваться, пообщаться. В принципе мой дом – уже своеобразная галерея.

АК: Вы следите за состояние российского арт-рынка? 

ПШ: Нет, я не в курсе. Я сотрудничаю только с коллекционерами. С галереями дела не имею. Зачем я буду у барыг перебарыживать?

Добавить комментарий

Новости

+
+
26.09.17
25.07.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.