#Фотография

Никита Шохов: «Критикуя, я пытаюсь уравновесить действительность»

68        0        FB 0      VK 0

Призер фестиваля World Press Photo 2014, участником параллельной программы Манифесты-10 и один из самых острых, ироничных и неразговорчивых молодых фотографов

23.09.14    ТЕКСТ: 

Наталия Протасеня о молодой российской фотографии

Никита Шохов

Никита Шохов, выпускник Школы Фотографии и Мультимедиа им. А.Родченко, призер фестиваля World Press Photo 2014, участник Параллельной программы Манифеста 10 и один из самых острых, ироничных и неразговорчивых молодых фотографов рассказал Наталии Протасене о том, как и зачем он стал художником.

Наталия Протасеня: Расскажи, что там произошло на выставке в Первоуральске, в которой ты участвовал этим летом?

Никита Шохов: Мой приятель, фотограф из Екатеринбурга, Серей Потеряев – мы с ним познакомились еще лет шесть назад – решил сделать выставку уральских фотографов. Там была моя серия «Черноморские каникулы». И какие-то местные художники пришли и попытались избить Сергея, мол, почему вы показываете такую мерзость? Говорили, что этому место на Винзаводе, а не здесь. Круто, что они знают про Винзавод – меня это порадовало.

НП: Как ты начал снимать? Ты сначала учился в какой-то фотошколе в Екатеринбурге?

НШ: Я учился в Екатеринбурге в юридическом институте и понял, что это не мое. Только поступил, и сразу понял. И нашел ВГИК, операторский факультет. А там, чтобы поступить, надо было сдавать фотографию. Так я понял, что мне надо научиться снимать. И пошел в фотоклуб, потом в одну из коммерческих фотошкол в Екатеринбурге. И потом я стал там работать. Это была фотошкола, совместная с фотостудией и фотоагентством, и я стал там снимать репортаж и ночные клубы.

НП: А потом поехал в Москву поступать в Школу Родченко?

НШ: Нет, я сначала три года пытался поступить во ВГИК. Не поступил. И на четвертый год решил поступить в Школу Родченко к Игорю Мухину на курс «Непосредственная фотография». Была одноименная группа фотографов во времена Перестройки – туда входили Мухин, Ефимов, Михайлов, Слюсарев и другие.

НП: Ты себя позиционируешь как фотограф-документалист?

НШ: Нет.

НП: А как?

НШ: Ну что значит, позиционируешь… Это подразумевает какие-то ограничения: «Этим я хочу заниматься, а этим – не хочу». А я хочу экспериментировать.

НП: В каком поле лежит твой эксперимент?

НШ: Сегодня в одном, завтра – в другом.

НП: Но что тебе сейчас интересно?

НШ: Если ты была в галерее Random на выставке Александра Евангели, ты там могла видеть мои работы с митингов и из театра, где я экспериментировал с цифровыми искажениями. Получается, что это не документальная фотография. Только если отчасти.

НП: А какая это фотография?

НШ: Ну Евангели и эту фотографию назвал непосредственной.

НП: Что в твоем понимании «непосредственная фотография» сегодня? Давай попробуем дать ей определение.

НШ: Это сложно.

НП: Хорошо, давай отталкиваться от темы. Тебе какие темы в первую очередь интересны?

НШ: Например, религия. Серия «Утриш» и «Крестный ход» об этом.

НП: Но это ведь не совсем про духовные поиски, это скорее гротеск?

НШ: Пожалуй. Мне была интересна внешняя сторона процесса.

НП: И как это выглядит для тебя? Смешно?

НШ: Нет, это совсем не смешно.

НП: Но это о чем? О слабости людей, которые пытаются упорядочить свое существование, придав ему какую-то материальную форму посредством ритуала? Что ты снимал там?

НШ: Это точно не слабость.

НП: Хорошо, а сексуальность? Например, твоя серия про ночные клубы.

НШ: Ну, клубы это совсем про другое.

НП: Про что? Про низовую культуру?

НШ: Скорее, про карнавал. И низовая культура, безусловно, тоже. При подготовке выставки в Галерее искусств Зураба Церетели этой весной Катя Иноземцева (шеф-куратор МАММ – прим. ред.) открыла для меня труд Михаила Бахтина о творчестве Франсуа Рабле. Бахтин разделяет жизнь на официальную и карнавальную. Могу назвать иначе – непосредственную. В официальной есть рамки, границы, оппозиции богатый/бедный, муж/жена – социальные роли. А есть непосредственная, где все это стирается.

НП: Но в случае с клубами оппозиция богатство/бедность все равно присутствует… Кто из фотографов тебе близок, на кого ориентируешься? Кроме Мухина.

НШ: Американская школа – Гарри Виногранд, Роберт Франк, Уильям Кляйн. Из современных: Терри Ричардсон, Давид Ля Шапель, Эни Лейбовиц.

НП: От этого списка веет глянцем. А у тебя этого нет. У тебя больше проступает скрытая драма, неприглядные стороны жизни, высокий градус интимности. Тем ты мне и нравишься. И не только мне.

НШ: Ну у меня нет как таковой интимности, я же снимаю все в общественных пространствах.

НП: В этом-то и секрет. Ты снимаешь общественные пространства, но твои персонажи раскрываются тебе очень мощно. В серии про клубы это есть, в некоторых фотографиях из «Черноморских каникул». Ты этих персонажей, кстати, любишь?

НШ: Да, я их люблю. Они красивые.

НП: Но ты себя с ним отождествляешь? Если честно, кажется, что нет. У тебя есть момент отчуждения и критической позиции по отношению к тем, кого ты снимаешь. Ты как будто говоришь «Посмотрите, какие монстры!» Что ты на самом деле чувствуешь?

НШ: Нет, ну конечно, я не отношу себя к их кругу. Я не занимаюсь их развлечениями. Но я их не осуждаю.

НП: При этом, для тебя это, все же, «низовая» культура?

НШ: Ну конечно, в этом есть доля критики. Это неизбежно.

НП: Это, якобы, примитивно?

НШ: Ты имеешь в виду, что я ставлю себя выше, чем их? Нет.

НП: А как?

НШ: Это было бы слишком злобно.

НП: Но разве это не деградация? Разве это не нужно преодолевать?

НШ: Может, это и имело бы смысл, если бы что-то менялось. Но, как мы знаем от Михаила Бахтина, и 2000 лет назад подобная культура существовала. В Древней Греции происходило примерно все то же самое.

НП: То есть, ты изображаешь природу человека?

НШ: Ну да. Если бы я работал в банке, я бы так же развлекался. Ходил бы в Стрелку.

НП: Ну, в Стрелке все же нет тигров, клеток и монахинь.

НШ: Ну да, там тусуется интеллигенция.

НП: То есть, ты разделяешь людей на интеллигенцию и неинтеллигенцию?

НШ: Ну да, это разделение существует, это факт. Это не я разделяю.

НП: Но снимать тебе интереснее в Pacha, а не в Стрелке.

НШ: Да, там больше фотогеничных вещей происходит.

НП: Фотогеничных или скандальных? Например, кадр, где на девушке лежат двое мужчин… Или обожравшийся свиными ребрышками спящий мужчина?

НШ: Да, шок – это здорово.

НП: Но в этом есть определенная доля снобизма и спекуляции.

НШ: Без снобизма это будет официальная клубная фотография. А у меня много постановочных кадров.

НП: Даже так? Например, какие?

НШ: Где мужик с голым пузом смотрит на танцовщицу. Я попросил его сесть и расстегнуть рубашку.

НП: И ты хочешь сказать, что в этом нет снобизма?

НШ: А иначе кадр бы не получился.

НП: То есть, своими фотографиями ты утверждаешь некое расслоение общества на интеллигенцию и общую массу?

НШ: У меня не было такой цели.

НП: Но общая масса, на твой взгляд, примитивна?

НШ: Да, 95%. Хотя звучит это немного фашистски. Всегда было большинство, очень немногочисленные люди у власти и прослойка интеллигенции.

НП: Это разделение всегда существовало, не мы его придумали. Но ты фокусируешься именно на определенной части – на культуре масс. Тебе это интересно, а другое неинтересно.

НШ: Потому что это большинство. Потому что власть недосягаема для фотографа. А интеллигенция мне не интересна, потому что она занимается тем же самым, что и я.

НП: Критикует быдло?

НШ: Нет. (Смеется)

НП: Тогда как можно определить позицию интеллигенции относительно большинства?

НШ: Интеллигенция пытается примирить власть и большинство, пытается найти точки их соприкосновения.

НП: Но она не пытается приблизиться к большинству. Изначально, отчуждение между интеллигенцией и большинством огромно. Что можно сделать при таком раскладе?

НШ: Да, так всегда и было. Но если бы я был частью большинства, я вряд ли мог бы делать что-то из того, что я сейчас делаю. Критикуя, я пытаюсь уравновесить действительность, найти баланс.

НП: Тебя Школа Родченко чему-то научила?

НШ: Всему.

НП: Чему, например?

НШ: Школа Родченко построила мой жизненный уклад. Ты всю жизнь не знал, чем заниматься, а тут – раз, Школа Родченко: и ты знаешь, чем заниматься.

НП: Ты же и до этого занимался фотографией.

НШ: Но это было не то.

НП: А что ты понял в Школе?

НШ: Я понял, что фотография – это искусство. Нас этому учили три года. Учили взгляду. Учили тому, о чем мы с тобой говорили в контексте интеллигенции.

НП: Вам транслировалась идея о том, что на вас возлагается некая сакральная миссия? Или вам сказали: «Вы теперь интеллигенция, ребят!»?

НШ: Нет. Скорее: «Вы теперь художники».

НП: И что вы должны делать?

НШ: Критиковать. Вообще, Школа Родченко все-таки построена по принципу того, что запад прав, а восток – отсталый. И надо запад догнать. Но это лишь одна точка зрения, и не факт, что она полностью правильна.

НП: А если тебе не хочется критиковать, что тогда?

НШ: Ты покидаешь Школу Родченко.

НП: Так, а роль-то художника в чем, вам объяснили?

НШ: Ты от меня требуешь какой-то манифест?

НП: Нет, мне интересны ощущения человека, который внезапно начинает осознавать себя в качестве художника.

НШ: Это мне облегчило поиск пути. То, до чего я сам дошел бы годам к сорока, показали мне в школе за три года.

НП: Расскажи напоследок, что это за скандал был, когда ты слишком активно применил Photoshop в своих фотографиях?

НШ: Почти во всех своих сериях я экспериментировал с Photoshop. Смотри, вот раньше была пленка. Потом появилась цифра. И фотографы снимают на цифру так же, как они снимали бы на пленку. Тем же методом, которому уже больше сотни лет. Но с цифрой этот метод не работает так, как он работал с пленкой, потому что цифра – это совершенно другой инструмент. Были некоторые очень успешные попытки: Андреас Гурски сделал то, что не свойственно пленке. Еще было несколько успешных примеров. И, вдохновившись этим, мне захотелось сделать что-то, что не свойственно пленке. До 30-х годов с фотографией работали, как с живописью. Потом фотография нашла свой язык, который не свойственен живописи – появилась экспрессия, момент, несвойственное живописи кадрирование, скорость. А сейчас вновь возник новый виток. И если до 30-х фотографию пытались сделать живописной, то мы сейчас пытаемся сделать цифровую фотографию – пленочной. А в цифре сейчас скорость, экспрессия и момент – все, что было важно пленке – совершенно не важны. И поэтому такой подход не работает. Претензия ко мне со стороны приверженцев непосредственной фотографии, в частности, Игоря Мухина, заключалась в том, что если я хочу экспериментировать с Photoshop, то мне нужно идти в другую мастерскую. С точки зрения Игоря Мухина, непосредственная фотография – это работа с реальностью: делай что хочешь, но только в поле реального. А работа с реальностью и работа с материалом – совершенно разные процессы, два разных типа мышления. Мне понадобилось полгода спора с преподавателем, чтобы понять это.

НП: То есть, тебе интереснее работать с материалом?

НШ: Нет, мне интереснее работать с реальностью, это просто были эксперименты. Я не хочу сказать, что работа с материалом – это единственная возможность работы с цифровой фотографией. Просто Гурски это уже открыл, и мы знаем, как с этим работать. А вот как работать с реальностью и с цифрой – это большой вопрос.

НП: А где вообще грань между простой ретушью и цветокоррекцией в Photoshop и более ощутимыми манипуляциями с изображением?

НШ: Прибегая к цветокоррекции, мы не изменяем реальность. А если мы что-то меняем – мы создаем вторую, несуществующую реальность.

НП: То, что изображено на фотографии, уже есть некая вторая реальность по отношению действительности.

НШ: Значит, здесь мы добавляем еще и третью реальность. Когда добавляем объекты, которых изначально не было. Это уже не слепок с изначальной реальности.

Добавить комментарий

Новости

+
+
25.07.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.