#Портрет художника в юности

Александр Плюснин

1 389        1        FB 0      VK 5

Новый герой в рубрике «Портрет художника в юности» – выпускник «Базы» Александр Плюснин.

04.10.16    ТЕКСТ: 
992

ПОРТРЕТ #13

Мы разговаривали на кухне в квартире, которую Плюснин снимает с друзьями, здесь же рисует и лепит. Сам он определяет обстановку как «атмосферу питерской коммуналки». Пьет кофе, говорит медленно.

Анна Быкова: Как ты попал в современное искусство?

Александр Плюснин: Что ты обо мне вообще знаешь?

АБ: Что ты учился в Иркутске и Красноярске на живописи и на графике, а в итоге известен как скульптор. Где ты родился?

АП: В Бурятии, в деревне Байкало-Кудара, там жила моя бабушка. У меня есть легенда: дед, чтобы меня развлечь, лепил мне фигурки из оконной замазки, потом я в два года леплю уже из пластилина реалистичных гусей и кур, и мне объясняют, что это скульптура, а человек, который этим занимается, — скульптор. И тогда я сказал, что буду скульптором. Моя мама работала учительницей начальных классов, она рисовала методички, а папа делал ножи, гравировку, травил на лезвиях. Он рассказывал, что в их деревенской школе ставили постановки и рисовали с натуры. Круто! Но мне это сложно представить. С маминой стороны есть музыканты, в детстве я ходил в музыкальную школу и учился играть на домре, но сольфеджио быстро надоело — мне хотелось лепить и рисовать. Когда мне было два, мы переехали в посёлок Каменск, население 6 000 человек, там я и вырос. Во втором классе мама отдала меня в художественную школу. Она была в другом поселке: после уроков мама сажала меня на автобус и договаривалась с водителем, чтобы меня высадили где нужно. Так что не долго это продлилось. Но там я впервые увидел человеческий череп и c натуры писал акварелью. Позже ходил в кружок резьбы по дереву в доме пионеров, резал круглую скульптуру и фризы. Помню реалистичного медведя, он, кажется, сохранился. Лепил из глины, обжигал в печи. Скульптурный пластилин можно было достать только в Улан-Уде, поэтому мы плавили детский пластилин в кастрюле, перемешивали — чтобы он стал серым. Мама сделала пару кастрюль такого пластилина. Она читала вслух сказки и приключенческие рассказы, а я лепил корабли и сражения на весь стол: пираты, герои мультфильмов… Это всё выходило всегда за пределы стола — на стены, на окна – вся съемная квартира была в моем пластилине. Пару ковров родителям пришлось из-за меня сжечь. Как-то меня отругали за испорченную мебель и ковры, и я сказал, что никогда больше не буду лепить. Мне было лет 10. И я перестал лепить. Скульптурой начал заниматься только здесь, в Москве.

АБ: То есть ты не ходил в художку и поступил в училище?

АП: Да. Все мои одноклассники шли на юристов или другие актуальные профессии, и я тоже планировал за компанию. Тогда я не знал, что на художника можно учиться. Случайно обнаружил в гостях у приятелей в справочнике, что в Иркутске есть художественное училище. Я уже закончил 11 класс. От Каменска до Иркутска 9 часов на поезде. Был 1999 год и я приехал узнавать информацию о поступлении. Атмосфера в училище была очень свободной, все ходили хипповатые, что очень отличалось от места, где я вырос, но за его пределами был мрак, ещё звучало эхо 90-х. Я показал несколько рисунков и уехал сдавать экзамены в школе. На вступительные экзамены приехал через месяц, в последний день подачи документов. Уровень у меня был практически нулевой, на недельные курсы я тоже не успевал. Мама записала меня к педагогу Владимиру Бешнову, известному в Иркутске художнику (позже именно он на первом курсе посоветует мне больше заниматься творчеством и выставляться). Меня селят в общагу с художниками, музыкантами и актерами. Я занимаюсь и не поступаю – мне поставили тройки. Но тогда я уже решил, что не в какие юристы никогда не пойду.

Мне исполнялось 18, скрываться от армии я не хотел, и мне посоветовали поступить в колледж в Иркутске, на художественное отделение. Это был бывший ПТУ на окраине города. И я поступаю туда с пятерками! Проучился там полгода, но жил в той же общаге —художественного училища. Это было большим везением. В неделю я изрисовывал пачку офисной бумаги, общался с ребятами из художественного, театрального и музыкального училищ, ходил к ним на вечеринки. Колледж я не закончил, пошёл на курсы подготовительные в училище.

АБ: Все педагоги в колледже и училище – это реалистическая школа живописи?

АП: Да, реалистическая. Но мой педагог, Олег Веселов, ставил постановки скорее импрессионистские. Откровенной сюжетности в них не было: он любил вазы оригинальных цветов или со сложной орнаментикой. Реалистически это сложно было написать! Некоторые натюрморты выглядели как драгоценные камни. Он меня учил скорее фантазировать.

АБ: А о современном искусстве ты как узнал?

АП: В училище, из книжек в библиотеке. Они начинались с Малевича и заканчивались на Уорхоле.

АБ: Расскажи про учёбу.

АП: В училище я сначала поступил на дизайн, меня сначала не хотели брать, потому что я из Бурятии (училища на областном бюджете), устроили голосование. Имидж у меня был странный: в трениках, наголо бритый, но, как сказал Веселов, глаза-то серьезные! Я был самый старший, сразу начал в выставках участвовать: в местном музее выделили лестницу для молодых художников, мы там провели пару выставок с одногруппниками. Кажется, там до сих пор проводят выставки. Тогда я стал разделять творчество и учебу. На выставках никогда не выставлял то, что делал в училище. Выставлял графику, фантазийную и с натуры — иркутские купеческие дворики, домики или выдуманный на их основе мир домов в виде рыб, окруженных сетями. Меня тогда даже приняли в молодежную секцию Союза художников, только членский билет я так и не получил. Сейчас весь мой домосковский архив пропал — диск сгорел.

На дизайне я отучился меньше года, меня больше занимала живопись и я перевелся. В итоге в Иркутске я учился шесть лет, написал диплом на пятерку, звали работать в училище, но у меня было желание учиться дальше и я поступил в Красноярский институт. До этого планировал ехать поступать в Москву, в Суриковский, но не сложилось. Мне звонит декан из Красноярского института, говорит, что я в списках к поступлению и нужно явиться завтра на первый экзамен и подать документы. Я иду в училище, мне дают под расписку мои работы, которые уже взяли в фонд, и я еду в аэропорт, из самолёта на экзамен. Живопись в Красноярском институте мне не нравилась, а педагогам не нравилась моя иркутская школа. Свои возможности я смог реализовать позже, лишь на станковой графике.

АБ: В красноярском институте были ребята из красноярских училищ? Им было легче адаптироваться? Существует вообще красноярская школа живописи?

АП: В институте учились в основном студенты, которые приехали из маленьких городов, ребята из красноярских училищ уезжали в Москву или Питер. Как москвичи едут учиться за границу. Красноярская школа гораздо более академическая – с ней проще учиться в Репинке или Сурке. А в Иркутске педагог говорил: «Я вас учу не на живописцев, я вас учу быть художниками». И нашему курсу, единственному, так и написали в графе профессия: художник, не художник-керамист или учитель рисования, например. В Иркутске у меня были самые крутые преподаватели: Веселов, Юшков, Бешнов, Воронько. В Красноярске до третьего курса я учился на живописи, но то, что я делал, многим преподавателям не нравилось. Друзья советовали валить и поступать в Москву или Питер. После третьего курса я поехал на копийную практику, побывал в Москве, ходил по музеям, а летом в Питер, в Эрмитаже копировал Гогена.

АБ: То есть твои же преподы вытолкнули тебя по сути?

АП: Да, Дмитрий Насташенко, выпускник Репинки, который в своё время поехал в Сибирь делать институт, порекомендовал уехать в Питер, поступать в Академию художеств. Прямо на первом курсе, при всех, во время занятий. Говорил, что в Питере есть атмосфера, чтобы заниматься искусством, в отличие от Сибири, в частности, от Красноярска. Перевестись было нереально. Я понимал, что в Красноярске особо нет ни тусовки, ни рынка, информация только через интернет, низкая интенсивность. При том, что есть Союз художников и Академия художеств «Урал, Сибирь, Дальний Восток», есть мастерские для живописцев, графиков и скульпторов со станками и оборудованием. Есть своя биеннале и Музейная ночь. Казалось бы, всё есть. Город не плохой, но искусства мало.

Александр Плюснин. La Boite-en-Valise. 2012

Александр Плюснин. La Boite-en-Valise. 2012

АБ: А все твои педагоги выставлялись в музее? Их покупали?

АП: Выставлялись. Не знаю на счёт «покупали» — рынок тогда меня не интересовал или я просто не знал о его существовании. В Иркутске хороший музей, там есть одна из пяти уменьшенных копий «Христа и грешницы» кисти Поленова, «Потрет нищенки» Репина, голландцы. Там периодически проходят выставки местных или приезжих художников. В Красноярске есть КИЦ (Культурно-исторический центр, музейный центр — бывший Музей Ленина). Там я, наверное, впервые столкнулся с современным искусством, во время музейной ночи и биеннале современного искусства.

АБ: А интересные личности там были?

АП: Да! Вот Елена Юрьевна Худоногова, историк искусства, она пыталась заставлять нас думать, критически смотреть на произведения, показывала много авангарда. Валентин Теплов — мой профессор на станковой графике. С художником и педагогом Дмитрием Насташенко интересно было разговаривать. После второго курса я пошел в школу фотографии, много фотографировал, в любую погоду таскал с собой зеркалку, сидел на сайте «Магнума», смотрел всё, что мог найти в интернете. Мой диплом курировал фотограф Александр Купцов, он дал мне много хороших советов. При этом в Институте нельзя было говорить, что ходишь на лекции в КИЦ и в фотошколу. В музейном центре Купцов делал образовательную программу по современной фотографии, в рамках которой было много лекций. Лариса Гринберг привозила фотографов из своей московской галереи с лекциями и мастер-классами.

АБ: Ты кем работал?

АП: На кладбище: делал портреты, камни таскал, рубил гранит, мрамор. Мне товарищ показал, как надо делать, инструментами научил пользоваться. Пять лет я так работал, пока учился в институте: по фотографиям гравировал на граните. Вместо каникул работал, чтоб зимой на эти деньги жить и учиться. Были случаи, когда живые люди приходили и заранее заказывали себе памятник. Приходит бабушка: «Я умру, мне кажется, года через два. Хочу себя заказать. У меня есть родственники, но я хочу сама… Как я хотела бы для них выглядеть». Бывает одинокие люди сами себе памятники заказывают, непонятно для кого. Один раз делал скульптуры из снега и льда в сорокаградусный мороз, для новогоднего снежного городка, тоже интересный опыт.

АБ: Как ты в Москву попал?

АП: После практики в Эрмитаже я уехал в Красноярск, немного поучился, забрал документы и уехал в Питер. Там прожил всё лето на Васильевском острове, общался с художниками и студентами из Академии, тусовался, рисовал, и через полгода, осенью 2008-го, вернулся обратно. Встретил Елену Худоногову с её мужем Валентином Тепловым — профессором и заведующим отделением графики (тогда мы еще не были знакомы), мы разговорились, и Елена Юрьевна предложила мне восстановиться в институте и перевестись на кафедру графики. Договорились, что я могу два дня подумать и принести своё портфолио. Я пришел на следующий день, Теплов посмотрел мои работы, взял меня в охапку, отвёл в деканат. Так я оказался на станковой графике и на следующий день вышел на учёбу. Там отучился два с лишним года и тоже ушёл, не закончив Институт. В первый год мне и всем студентам в мастерской много позволяли: я делал большеформатную гравюру, под метр. Теплов мне сказал: гравируй хоть топором. Я примерно так и делал, такой экспрессионизм с щепками. Мой одногруппник травил не на цинке, а на найденных ржавых железных пластинках. После третьего курса я съездил на всероссийский пленэр в Хакассию со студентами творческих ВУЗов, познакомился там с ребятами из Сурка и Мухи. Из Мухи была Наташа Тарр, мы с ней тогда познакомились. На пленэре я сделал цельный проект – чисто графические листы. На следующий год в Институте стало плохо, нас снова начали заставлять «оттачивать академические навыки», брать за руку, свобода закончилась. И вот однажды я представляю проект: графическая серия, очень нагруженная по тону, некоторые работы совсем чёрные, а мне предлагают «поиграться» тоном, все разбить, сделать более динамично. Я не хочу. Дискуссия. Получается, что я опять не нашёл общий язык в Институте.

Мне стало совсем не интересно, к весне я ушёл: просто не пришёл на просмотр. На графике я многому научился, там были хорошие преподаватели и интересные студенты. В 2011 году я переезжаю в Москву.

АБ: Почему ты выбрал «Базу»?

АП: В какой-то день я сидел в интернете и смотрел новую Лейпцигскую школу, Маттиаса Вайшера, Нео Рауха, блуждаю по ссылкам и натыкаюсь на интервью Осмоловского с Викой Бегальской – она тогда делала выставку в Гридчин-холле. Прочитал интервью, захожу на сайт Осмоловского и вижу баннер: первый набор в новую школу «База». Я подаю документы, меня приглашают на собеседование. Я не знал тогда Светлану Баскову – она проводила собеседование, хотя заявлен был Осмоловский… Я рассказывал про печатную графику и художника Томаса Киллпера, который делал гравюру на дереве в бывшем здании Штази, прямо на паркете – двухметровые портреты сотрудников. И потом гигантским валом на ткани сделал принты – такая контекстуальная ксилография. Кажется, Светлана его не знала. Я ей отправил ссылки на интересных мне художников, свое портфолио с гравюрой, фотографии, короткие видео, которые тогда снимал. Я искал единомышленников, хотелось знаний. В «Базе» я ходил на все лекции, семинары и мастер-классы: Осмоловский, Виктор Мизиано, Екатерина Деготь, Олег Кулик, Валера Чтак, Гутов, Авдей Тер-Оганьян, Олег Мавроматти (он читал классный курс по скайпу), были хорошие семинары-квартирники с Константином Бохоровым постоянно в разных местах. На первом курсе на Ночь музеев мы сделали выставочный проект в Третьяковке, у меня там были ножи, такой проект-комментарий. Вторую работу мне испортили подрядчики, Осмоловский даже предлагал мне деньги, чтобы её переделали, но мы не успевали по срокам. Это должна была быть такая острая 60-сантиметровая штука возле работы Шварцмана «Троичное измерение». Я думаю сделать её когда-нибудь. Летом того же года мы сделали проект с чемоданами La Boite-en-Valise.

АБ: Это тот, что показывали на Шанхайской биеннале? В твоём чемодане что было?

АП: Да. У меня были гипсовые слепки с живописи, офорта, фотографии, с цифрового носителя на котором записано видео «Рельефные ретроспекции». Этот проект стал для меня пограничным, может быть, точкой отсчета. В нём я переосмысляю медиумы, в которых работал раньше, и начинаю работать в скульптуре.

АБ: Ты остался доволен учебой?

АП: Да, в каждом учебном заведении я получил то, что хотел.

АБ: Счастливый человек!

АП: Да!

Александр Плюснин. Сын потолка. 2015

Александр Плюснин. Сын потолка. 2015

АБ: Почему ты решил сделать «Гелиогабала» как кураторский проект?

АП: Я просто услышал это имя, прочитал у Антонена Арто «Гелиогабал, или коронованный анархист», и — бац! — типа вспышки на солнце… Мне вспомнилось несколько работ, которые должны быть на выставке, я предложил участие художникам. Сергея Попова зацепила идея проекта, он дал мне карт-бланш — и через год, не без труда, конечно, но всё сложилось.

АБ: А свой стиль ты сам для себя как-то определяешь? Такую мрачную, жёсткую, катастрофическую эстетику, с элементами физиологии, насилия, иногда садо-мазохизма? Все эти свиные головы, языки из черного пластилина… «Гелиогабал» во многом — это тоже такой коллективный Плюснин.

АП: Стиль я не определяю, скорее сферу интересов. Меня интересует производство бессмертия. Плюс, мне кажется, у меня есть вполне весёлые работы. Например «Индрик» – свиная голова с пластилиновой маской единорога — свинья, которая хочет быть единорогом, и мимикрирует. Такой фильм-катастрофа со счастливым концом, последней фантазией.

АБ: Есть фильмы, музыка, книги, которые на тебя повлияли?

АП: Кино я смотрю периодически. «Мачта» на моей персоналке у Попова инспирирована фильмом Бунюэля «Ангел-истребитель»: в доме намечается вечеринка, все служащие уходят, остается один, и все гости не могут уйти, уже сутки находятся в одной комнате, двое кончают самоубийством, по лестнице бегает медведь, по первому этажу – стадо агнцев. Бунюэль снял фильм с отсылкой к «Плоту Медузы» Теодора Жерико – там на замкнутом пространстве сталкиваются люди разных классов. При этом у романтика Жерико были революционные сдвиги в рисунке, композиции, ракурсах. У меня галерея становится площадкой, где возникает диалог между объектами. Мачта – негативная скульптура, термин, которым определил мою скульптуру Борис Клюшников, — выеденная зубами: это про потребление, каннибализм, про самопоедание и про вечное присутствие…

Музыку слушаю под настроение, хотя в юности слушал рок, металл, блэк метал. Года два назад опять стал слушать блэк, даже на пару концертов сходил, с Борей, кстати.

АБ: Зачем ты кусаешь пластилин?

АП: Это такой скульптинг, ваяние и одновременно гравюра. Некоторым такой способ кажется жутким. Мне хотелось достигнуть эффекта скриминга, одновременно материальности и пустотности, притягательный и отталкивающий эффект в одном слое. Кстати, не только я кусаю, зрители на выставке тоже кусают. На выставке, где я показывал её в первый раз, зрители подходили и кусали, ходили потом с пластилином в зубах.

АБ: А ты задумывал её как интерактивную, чтобы все кусали?

АП: Мои работы все трогают, хотят понять, пластилин это или нет. Это такой материал, который сам интерактивный, живой. «Язык» во время выставки я два раза реставрировал.

Александр. Плюснин. Приапов язык. 2015

Александр. Плюснин. Приапов язык. 2015

АБ: Ты продал что-нибудь?

АП: Что-то есть в коллекции у Светланы Басковой и Осмоловского, у некоторых коллекционеров, друзей, приятелей. В публичных коллекциях пока нет.

АБ: Чем ты зарабатываешь сейчас на жизнь?

АП: Или работы продаются, или продаю что-нибудь ненужное, чтобы оплатить аренду квартиры. Когда мне было два года я сказал, что буду скульптором. В офисе я работал два года. По трудовой книжке я работал два месяца. Иногда правда нечего есть. Дальше посмотрим, думаю, всё нормально будет.

АБ: Сейчас ты себя скорее скульптором считаешь?

АП: Скорее, интермедиальным художником.

АБ: Тема смерти тебя волнует, да? Все вот эти вулканы и ураганы, высеченные на «кладбищенском» граните…

АП: Гранит не кладбищенский, просто гранит, вулканическая порода. В том месте где я вырос, есть гора Котлован, гора-впадина или гора-не-гора. Там наверху есть бетонные катакомбы. Вулкан – это тоже гора-котлован, стадионы это тоже типа вулканов — то извергаются, то в статусе потухших. У ураганов есть фаза – метеорологическая депрессия, почти как у людей. Всё имеет цикличность: одна из работ, вулкан «Академия наук», потухший, но когда-нибудь он может стать действующим или сильнодействующим. Ещё меня привлекают имена этих стихий или локаций. В Каменске я жил в микрорайоне Молодежный, который называется Тайвань, ходил в школу через гору Котлован. Я с детства с жил в игре слов и имён. Отсюда же «Сын потолка». Вулкан Этна названный в честь нимфы и одновременно являющийся кузницей бога Вулкана, Вулкан «Безымянный» – от него я изобразил только облако. Вулкан «Кропоткин», который, кстати, открыл сам Пётр Кропоткин, в статусе потухшего. Имена ураганов не менее интересны: вначале их называли в честь тех, кто проголосовал против создания метеорологической службы. Позже — в честь плохих жён и тёщ, с середины двадцатого века начали разбавлять мужскими именами, неплохими, кстати.

АБ: То есть физиология через геологию и метеорологию?

АП: Да, примерно.

АБ: Получается, у тебя надгробия вулканам и ураганам?

АП: Я бы сказал, что это скорее мемориальные доски стихиям и местам. Скульптура у меня тоже «вулканической породы», как текущая лава, но не застывшая. Я пока ничего не перевел в твердый материал, но какие-то вещи я бы отлил в пластике, бетоне или металле. Пока нет ресурсов для этого, скульптуры изменяются, движутся. Может быть, скульптура это некое продолжение моего тела. Я постоянно нахожусь в движении, остановка смерти подобна. В отпуске не бываю, прописки постоянной нет, нет медполиса и жилплощади… Такая форма космополитизма, космополитизма по факту.

АБ: Прям как ураган?

АП: Как тихоходка.

Персональная выставка Александра Плюснина «Катастрофа» проходит в галерее Pop/of/art до 20 октября

Добавить комментарий

Новости

+
+
26.09.17
25.07.17

Загрузить еще

 

You need to log in to vote

The blog owner requires users to be logged in to be able to vote for this post.

Alternatively, if you do not have an account yet you can create one here.